Этот пост есть продолжение бесконечного спора с http://triponaciy.livejournal.com/ в его и моем ЖЖ.
Краткое предисловие. Религия для меня – совершенно человеческий и абсолютно неправильный взгляд на Бога (даже это слово я приемлю и употребляю лишь в силу культурной традиции и инерции). Вся она вышла из ритуализации древних магических обрядов и копирует иерархическую модель прежнего патриархального общества: отец – сын, государь – раб.
Религии, как любые идеологии, избираются нами, чтобы не смотреть на жизнь прямо, чтобы иметь между собой и реальностью ватный буфер утешений и объяснений – или стекло, через которое мы смотрим на предмет, и нам кажется, что мы его лучше видим.
Реальность сама по себе жестока. Это одно из ее свойств. И один из вариантов ее восприятия. Но если пожить подольше, присмотреться, то окажется, что жизнь – весьма справедлива.
Человек же, дошедший до просветления, вероятно, скажет, что реальность – прекрасна, и ее очень мало, она уникальна, быстротечна и т.д. Поэтому надо ценить все, ибо все бытие наполнено тайной и истиной, к тому же, скорее всего, ничего, кроме него, нет и не будет… И это знание, однако, не будет отрицать, что жизнь внутри себя трагична…

А теперь к сути спора. Сказал я тут как-то в одном из постов про Революцию, что "существует язвительная (и всем вроде известная) диалектика (и даже афоризм), по которой исключительное зло может исходить из попыток устроить максимальное добро. Например, проповедь Евангелия кончилась кострами инквизиции. Вот и попытка построить идеальный мир для большинства – кончилась Гулагом". И тут http://triponaciy.livejournal.com/ въелся, как не знаю кто: как это проповедь Евангелия кончилась кострами инквизиции, разве кончилась, а потом разве ничего хорошего в христианстве не было?!..
Ну, и после Гулага в совке что-то хорошее все же было, так и христианство, вероятно, что-то еще сумело породить (кроме костров)… Слово "кончилось" имеет двоякое значение.
Но, по сути, я считаю, что после Ренессанса христианство перестало быть духовной доминантой европейского общества, ибо, с одной стороны, высказало все, что могло высказать и до последней ноты было вызубрено и воспринято (насколько оно могло быть воспринято), а с другой – было приватизировано церковью, и в руках последней превратилось в нечто консервативное, охранительное, опасное и нездоровое.
Естественно, отдельные люди, вроде Лютера, пытались приникнуть к нему, как к живому источнику. Но "победа" Лютера – была победой политической и светской. Радикализм его учения (о таинствах, роли церкви, Папы и т.д.) отпугнул даже Эразма Роттердамского (впрочем, он был категорически не согласен с выдуманным самим Лютером "догматом" о невозможности для человека предпринять что-либо, что приближало бы его к спасению). Для Эразма Лютер был тем человеком, который мог разрушить краеугольный камень, вызвав обвал всего здания христианства (Роланд Бейнтон). Признав из всех таинств церкви лишь крещение и причащение, Лютер открыл двери для свободной критики догматических понятий. И сам подал пример, ибо в причащении пресуществление хлеба и вина в кровь и плоть трактовались им не как сотворенное священником чудо, а лишь как "открывание глаз" верующих на то, что и так всегда есть: присутствие Христа во всем. То есть некие "магические" вещи теперь понимались скорее метафорически. Но почему тогда не воспринять как метафору и вознесение Христа (его собственный вопрос еще более радикальному Эколампадиусу)? Тут и была зарыта собака (бомба), о чем католики, верно, в тайне догадывались.
Его дело раскололо не только церковь, но и Европу, и попросту привело к революциям (крестьянской, неудачной, в Германии, в Нидерландах, в Англии) и секуляризации. Прискорбно, но кончил Лютер той же нетерпимостью (известны его призывы убивать восставших крестьян, как бешенных псов, преследовать сектантов, разрушить синагоги…).
Конечно, у авторов того времени идут постоянные ссылки на Священное Писание. Но, во-первых, это было тогда столь же обязательно, как в недавнее время цитировать МЭЛ, во-вторых, тексты Писания они использовали для проповеди своих гуманистических идей. А имеет ли "европейский гуманизм" какое-нибудь отношение к христианству? Вот К. Леонтьев считал, что нет. Да и Лосев с Флоренским, на сколько помню. А имел он, гуманизм, отношение к будущему либерализму, свободе воли, смешению классов – и вообще смешению всего и упразднению всех табу. Чего и боялись как огня "настоящие христиане". Ибо на тот момент (перехода к Ренессансу) христианство стало (и остается теперь) – Традицией. Что такое Традиция – можно прочесть у Рене Генона, певца Традиции и некоей первозданной Доктрины.
Общества бывают традиционалистские, как правило архаические, – и нетрадиционалистские. Идеальное государство Платона мыслилось как жесткая традиционалистская аристократическая диктатура. "Утопия" Томаса Мора – как ненавистная Платону демократия. Европа после Средних веков отказалась быть традиционалистским обществом. То есть обществом иерархическим, с непреодолимой сословной стратификацией, с минимальной личной свободой, с нетерпимостью, само собой, к инакомыслящим, с безусловной властью той самой (религиозной) традиции, утверждающей, что никакое новое знание невозможно и не нужно, что все истинное лежит позади, а не впереди, и что мир ждет порча и апокалипсис, а не прогресс и процветание, и т.д. Таким, собственно, было и иудейское общество на момент прихода Христа.
Превратившись в Традицию, христианство пережило само себя – ибо когда-то было революцией. И не его в том вина – это, в общем, неизбежный процесс.
Конечно, и прежнее христианство находилось в русле каких-то традиций: иудейских, эллинских, гностических, зороастрийских даже, которые оно меньше отрицало, а больше наследовало. Вообще, то, что нам известно и досталось под маркой христианства – это верхушка айсберга всего необычайного идейного конгломерата античного мира того времени. Даже нельзя сказать, что оно оттуда вылезло и возвысилось. Нам просто не видно ничего другого. Все предшественники, все соседи, все связи, все влияния, источники заимствования (кроме Ветхого Завета, само собой) – были искусственно зачищены. Сфокусированность нашего зрения на христианстве – во многом искусственная. Как если бы выкорчевали весь лес и оставили одно дерево. Да, возможно, оно было на тот момент самое красивое, давало лучшею тень страждущим… Но оно было одно, а страждущих, лишенных своих прежних деревьев, много. И стали его искусственно почковать, пересаживать отростки, банзайчики такие маленькие отдаленные устраивать. Прививать к нему что ни попадя, что б урожай получше давало, тучнее было и полезнее (селекционерам). И каждая его малюсенькая часть по закону мистической партиципации являло в себе и всю его полноту. Так и частичка мощей умудряется нарушать все законы мира.
Но секрет в том, что дерево плохо приживалось, вместо него на неподготовленной почве закустилось что-то, что лишь отдаленно его напоминало, тень давали скудную или какую-то подванивающую, как у анчара… В общем, настоящее дерево было где-то потеряно или от греха срублено, остались только его декоративные или высокоурожайные потомки. Такова краткая история христианства. (Десять невидимых смайликов.)
Что мы знаем о христианстве? Откуда мы вообще про него знаем? Из Евангелия. Но у первых христиан не было никакого Евангелия и долго еще не было – и как-то обходились. Вот и Павел обходился. И проповедовал какое-то свое "христианство", не особо коррелирующееся с известными нам евангельскими текстами, словно он ничего подобного и вовсе не читал. Он пророчествовал сам от себя и, по существу, создал свое пятое Евангелие. А то, что мы называем Евангелиями – есть относительно позднее изобретение, первый в истории беллетризированный журналистский "роман". То есть, как считают специалисты, имели хождение некие сборники речений, без уточнения обстоятельств произнесения их (да и кто бы их зафиксировал?), приписываемых Христу (а сперва, может, и не Христу), из которых потом "евангелисты" сделали такую популярную версию жизни, раскрасив ее деталями, введя дополнительных персонажей, четко и весьма художественно группируя и распределяя афоризмы по времени и месту и пр. (одна Нагорная Проповедь чего стоит, которой, скорее всего, никогда не существовало). Зато книжка получилась и правда мировая! Они попали в яблочко – эти античные рерайтеры и пиарщики – и породили что-то вроде античной битломании: все теперь хотели стать христианами! Вот, что значит, грамотно написанный текст!..
От краткой истории к более подробной.
Помимо заледеневания в традиции, христианство к Ренессансу и по сути уже не могло "отвечать на запросы времени" (казенным языком). Ибо христианство появилось как апокалиптическое движение, в этом была его суть: в ожидании скорого конца света, в покаяниях за грехи, в отрицании земной жизни, в надежде на скорую жизнь вечную. "И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец… Горе же беременным и питающим сосцами в те дни!.. Так, когда вы увидите всё сие, знайте, что близко, при дверях. Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как всё сие будет…" (Матф. 24, 14-34). То есть ожидалось вот-вот! Христианство вовсе не предназначалось на тысячелетия. Никто не вкладывал такого срока годности в этот проект. А когда через полтора тысячелетия люди устали ждать конца света и все время думать о тщете сущего, вообще устали умирать, а захотели пожить – христианству нечего было им предложить.
Ну, не совсем так. В этом романе (а я считаю Евангелие именно античным романом, вероятно, лучшим из них) помимо всяких мрачных пророчеств и устрашающих призывов, голословных утверждений о божественной природе протагониста, обязательных для подобной (массовой) литературы популярных чудес – была хорошо прописанная моральная часть. В классическое Средневековье на нее практически не обращали внимания, да народ-то и Евангелия не знал, не читал никогда (читать не умел, взять было негде), так, слышал отрывки в храмах (на неизвестном языке). Текст, на котором основывалась религия, был сакраментален и потаен от профанов.
Но не все были профаны, и люди образованные нашли в тексте много того, из чего потом возник "европейский гуманизм". И тут трудно уже судить: христианство ли это, или выжимки из него, купюры, авторитетные ссылки – ради "оправдания добра" и человечного отношения к человеку. Торквемада, Савонарола, Иосиф Волоцкий находили в христианстве одно, Франциск Ассизский, Эразм, Нил Сорский другое.
Что же такое христианство: религия или этическое учение? Образованные люди позднего времени видели и видят в нем последнее, в церкви же нам преподносят в основном первое, то есть все то, что составляет суть всякой религии: обряды, таинства, догматику, чудеса, иерархию, запреты, ограничения, проповеди, пророчества, обещания – ништяковой загробной жизни для верных и послушных.
И теперь найдутся многие, кто будет настаивать, что христианство – это долг, смирение, жертва, ответственность, традиция, сильное русское государство… И найдутся такие, которые будут утверждать, что христианство – это свобода. И в этом они будут близки к хиппи.
Мне представляется, что сами исторические корни христианства, сам неопределенный статус его: религии/морального учения – дают поводы к подобным интерпретациям.
С закатом Средневековья время религий миновало. Мы наблюдаем постепенное умирание этой почтенной концепции. Поэтому, когда мне говорят о христианстве, как о моральном учении – это одно. Но когда мне говорят о нем, как о религии, а о Христе как о боге – я хочу воскликнуть, как Розанов: попробуйте распять Солнце – тогда узнаете, кто Бог!