Незаметно прошел год. За это время выбросился из окна Башлачев. Выбросился или нечаянно сорвался — теперь уже не установить. Тогда это многих потрясло — в обеих столицах.

Я же впервые оказался в Питере в конце лета.

В воскресенье мы с нашими французскими друзьями, Оливье и Агнес, с Мариной и Настей решили съездить на ракете в Петергоф. Мы приехали к Зимнему очень рано, чтобы не попасть в очередь (и все равно в нее попали).

Стояла ясная солнечная погода, и с моря хорошо было видно, что Питер накрыт могучей коричневой коркой, лишенной всяких опознавательных знаков принадлежности земле или небу и напоминающей готовящуюся сцену Божьего Суда. Наши иностранцы приз­нались, что не видели такого ни в одной части света, за исключением, разве, Стамбула. Стоявшие вокруг соотечественники ничуть не волновались, надеясь, что у нас в избытке травы и деревьев, которые с легкостью компенсируют отсутствие всяких других фильтров. Человека не заставишь видеть то, что может поколебать его веру в разумность мира.

Ближе к вечеру в ознобливой продуваемой электричке мы с Мариной мчимся в университетский студгородок на выставку “мить­ков”. Студгородок этот устроили на манер американских кампусов, но никто не хотел в нем жить, несмотря на всякие цивильные удобства. Уж больно далеко было брести до электрички, а потом от нее до Универа.

По Питеру разлетелся слух, что Гребень тоже стал митьком. Уже пол Питера старалась как-то примазаться к модной забаве. Пить они умели — оставалось начать писать картины. Требований не было никаких — главное делать от души и не как все. То есть так, как рисуют дети. Так здесь и писали все и старо- и новопризванные гении. Висело и несколько вещей Гребня. Заиграй я первый раз на трубе — у меня получилось бы примерно то же. Интересно, что бы сказали люди, придя на мой концерт? Здесь же яблоку негде было упасть. Картинки “настоящих” митьков были добротным примитивизмом, с меньшей социальной агрессией или абсурдизмом, чем у Звездочетова-Врубеля-Гундлаха в Москве. Впрочем, оценкой живописи никто не занимался: как-то все быстро поняли, что все это гениально по определению, хотя и говно, разве что Флоренский был интересен (“Ми­тьки, отнимающие пистолет у Маяковского”), да его вещи все давно уже знали наизусть, — поэтому люди в основном просто слонялись и общались друг с другом. “Ис­кусство” митьков многого стоило: оно давало отличный повод потусоваться, почувствовать себя в своем кругу, поговорить о “кон­тексте”, так много проясняющем и так на много намекающем.

Настя лишь недавно вернулась из роддома. Она ни о чем не могла больше говорить:

— Если бы вы знали, какая там грубость! И на всем экономия — даже на обезболивающих! Младенцы лежат в общей палате, матерям их почему-то не дают. А какая антисанитария! Ребенка я забрала оттуда уже зараженного пузырчаткой...

Теперь младенца лечат кварцем.

Маргарита с яростью сует нам газету “Правда” с огромной ста­тьей о пленуме Союза Писателей. Пленум не отличался новизной: призвал не печатать ошибочные, противоречащие основам строя произведения. Разница, что теперь сами писатели и редакторы будут решать, где проходит демаркационная линия между допустимым — и засекреченным. Эти коновалы чужих пегасов готовы умертвить неограниченное количество “малых” идей ради хорошего самочувствия их “большой”. Они считают, что нам всем так интересно ее самочувствие. А еще они объявили, дабы не уподобляться жалким пацифистам, что даже после гибели Союза, если бы такая вдруг случилась, советская атомная подлодка обязана выполнить приказ и сделать залп по Штатам. Писатель, бравший у них это интервью на гипотетическую тему, даже извинился за свое неумеренное, навеянное классической русской литературой, миролюбие.

На следующий день в “Климате” (выход из метро “Невский проспект”) мы встретились со Стасом (московским художником), при­ехавшим за день до нас. Он был с двумя спутницами-пите­рками, у одной из которых жил. Все вместе мы сделали променад по Невскому.

Пирожковая, где мы намылились поесть, была закрыта: санитарный час.

— Вечно совдеп на пустом месте создает трудности, — сказал я в досаде.

— Чего ты разбушевался, — засмеялся Стас. — Экий ты, братец, непривычный. Мы сегодня полдня искали, где бы нам пообедать, а ты говоришь трудности.

В “Зеленом улье”, где компания покупала дринк и смок, мы встретились с Юлей, художницей и поэтессой, о которой в Питере ходила слава “демонистки”. “Демо­ни­стка” оказалась очень симпатичной и серьезной девушкой.

В “Сайгоне” мы взяли три чашки кофе на пятерых. Здесь было несколько волосатых и масса прочего пипла. Пронесся слух, что у дверей винтят. Пипл густо повалил внутрь, от людей невозможно стало дышать. Мы предпочли выбраться наружу — и там открыто встретить свою судьбу.

“Места, в которых петербуржцы назначают друг другу свидания, не столь разнообразны”. Марина появилась одна — в навсегда для них условленном месте, носящем странное название “Климат” — с опозданием на час, всклокоченная, словно ночевавшая на скамейке, и уже через минуту увлекла вслед своему шутливому берету — в переулок, до этой минуты существовавший в моей жизни неотчетливо.

Все путешествия с Мариной слились для меня в одно, неповторимое, как будто произошедшее во сне. Впечатления от него грешили чрезмерностью, а количество каналов и мостов вышло, кажется, за пределы всякого вероятия, словно они рождались из воздуха — в любом месте, куда бы ни направила Марина свой бег. И асфальта уже было мало, а нужно было карабкаться на крышу, где был проложен верхний экскурсионный маршрут — через десяток других крыш, на которых держалось петербургское небо и где было так удобно закончить скоротечную жизнь.

Путешествия в одну сторону

(опыт легендаризирования прошлого)

Жила-была девочка с вечнозеленными,

как у луны, глазами.

С.Соколов

Иногда мне кажется, что Марины не существовало вовсе...

Неудобства начинались прямо с порога и выражались в отсутствии единства места. Мы жили в разных городах, геометрически — в двух разных точках несоединяющей нас прямой.

Марина, Марина, существовала ли ты?! — В этом городе, как не раз шепталось, любимом и знакомом до слез, ты была отставной дворяночкой, плачущей над букетом увядших цветов. Тебя хорошо знали на чердаках и ночных кухнях, но никто не сумел бы ответить, где ты сегодня ночуешь. Ты была равнодушна к вещам и кочевала от квартиры к квартире с огромной холщовой сумкой, в которой ты хранила все на свете. Твой отец был чекистом, твоя мать — инспектором гороно, а ты была нищая монашка, предпочитавшая всем книгам Библию и всем писателям Достоевского. Ты была загадочным порождением этого призрачного города, и никто не понимал смысл твоей жизни до конца, пока твое исчезновение в глубине заоконных сумерек не очертило ясно для меня ее недостоверные контуры.

Откуда взялась она? Одни говорят, что Марина возникла вдруг — из ниоткуда, сразу во всеоружии, как Афина, и через какой-нибудь год завоевала в Питере странную известность, особенно среди богемных художников и поэтов. И не написав ни строчки, не проведя ни одной линии и абсолютно чуждая славы, она заняла в их обществе постоянное, ни на чье другое не похожее место.

Другие говорят... Впрочем, это тоже недостоверно.

ИСТОРИЯ ПЛОХОЙ КВАРТИРЫ

Коммуна на Автозаводской появилась так: осенью 85-го на платформе питерского (то бишь Ленинградского) вокзала мы встретили двух волосатых, Макса и Джуди, которых видели в первый раз в жизни. Люди сообщили, что им негде найтать, нету ли у нас вписки на пару дней?

Я отдал ключи от Автозаводской, где пустовала комната бывших соседей, объяснил как доехать – и мы отбыли в Питер.

Вернувшись, я нашел Макса и Джуди – с комфортом разместившихся в нашей комнате. Но самое интересное, что в комнате бывших соседей уже жили Шуруп с Алисой, приятели Макса, которым тоже негде было найтать. Люди извинились: в пустой комнате не на чем было спать, поэтому они перебрались на наш диван. Ну, не выгонять же их! К тому же в это время мы в основном жили на Соколе: Маша отдала Кролика в детский сад, куда устроилась и сама, параллельно таскаясь в Универ. Я по-прежнему ходил к себе на работу на Зорге, мне было близко.

Заехав еще через неделю, я нашел Макса и Джуди по-прежнему в нашей комнате, причем одетыми в наши вещи, найденные в шкафу. Макс невозмутимо поигрывал на бас-гитаре, Джуди пялилась в миниатюрный телевизор, хрень, которой у нас отродясь не было.

Здесь все было тихо. Зато в соседней комнате жило уже человек десять, весь пол был завален драными матрацами с помойки, орал маг, Поня играл на гитаре, пипл подпевал и подыгрывал, каждый на своем, в перманентном концерте. Я только почесал репу: они были так счастливы жить вместе, да и идти им, конечно, было некуда.