ИСТОРИЯ ПЛОХОЙ КВАРТИРЫ

Коммуна на Автозаводской появилась так: осенью 85-го на платформе питерского (то бишь Ленинградского) вокзала мы встретили двух волосатых, Макса и Джуди, которых видели в первый раз в жизни. Люди сообщили, что им негде найтать, нету ли у нас вписки на пару дней?

Я отдал ключи от Автозаводской, где пустовала комната бывших соседей, объяснил как доехать – и мы отбыли в Питер.

Вернувшись, я нашел Макса и Джуди – с комфортом разместившихся в нашей комнате. Но самое интересное, что в комнате бывших соседей уже жили Шуруп с Алисой, приятели Макса, которым тоже негде было найтать. Люди извинились: в пустой комнате не на чем было спать, поэтому они перебрались на наш диван. Ну, не выгонять же их! К тому же в это время мы в основном жили на Соколе: Маша отдала Кролика в детский сад, куда устроилась и сама, параллельно таскаясь в Универ. Я по-прежнему ходил к себе на работу на Зорге, мне было близко.

Заехав еще через неделю, я нашел Макса и Джуди по-прежнему в нашей комнате, причем одетыми в наши вещи, найденные в шкафу. Макс невозмутимо поигрывал на бас-гитаре, Джуди пялилась в миниатюрный телевизор, хрень, которой у нас отродясь не было.

Здесь все было тихо. Зато в соседней комнате жило уже человек десять, весь пол был завален драными матрацами с помойки, орал маг, Поня играл на гитаре, пипл подпевал и подыгрывал, каждый на своем, в перманентном концерте. Я только почесал репу: они были так счастливы жить вместе, да и идти им, конечно, было некуда.

ИГУАНА. 1984

На прямой линии жизни есть особые окрашенные в сердечные тона точки. Это точки особенных воспоминаний о моментах более интенсивной, чем обычно, душевной жизни, более красиво завязавшихся узелках событий. Он, этот узелок, красив тем, что для его образования понадобилось совпадение многих не связанных друг с другом обстоятельств, сперва ничего общего с ним не имевших, но закругливших жизнь в счастливую законченную форму. Важно, чтобы в начале он ни за что не должен был представляться необыкновенным узелком, но подавать себя как что-то в высшей степени естественное, – и только много лет спустя становится ясно, что событие это относится к зонам особой душевной напряженности, имеющее длительные отголоски во времени.

Например, был один внешне непримечательный момент в томилинской жизни... Но что вообще такое томилинская жизнь? Это небывалая концентрация действительности в ограниченном простран­стве места и времени. Я ездил в Томилино и раньше – к Солджеру и Фули, но никогда не думал, что с ним будет связан целый год моей жизни. Кстати – жили мы не у Фули, что было бы естественным, а отдельно, снимая за сорок рублей часть дома, оставив открытое место для прикрепления новых связей и обстоятельств. И они не замедлили появиться, эти обстоятельства, в нашем импровизированном Гринич Виллидже.

Но сперва надо было выбрать бедность и соответствующие идеалы, и научиться хорошо в это играть. А в 80-ом или 81-ом записать странную команду Ten Years After – именно эту пластинку 74 года. И надо было, чтобы я не врубался в нее восемь лет, но потом обязательно врубился. И тогда вспомнил о той самой Маше Б., о которой поведу рассказ. Ей было тогда двадцать семь, она была герлой Шамиля. И она была самым сильным моим томилинским впечатлением, более сильным, чем даже Шамиль.

ЗА ГОРОДОМ. 1983

Это была моя первая работа, занесенная в трудовую книжку – грузчика в булочной. Была она недалеко, в сталинском доме на Левитана, куда много лет ходила Маша за хлебом. Я не жил дома, не получал (больше) стипендии – и вопрос денег встал резко и надолго.

Тяжелая, мало оплачиваемая работа. Неудобная для чтения. Но я как-то ухитрялся: разгружать машину, подавать и резать хлеб, – и читать “Махабхарату”. После работы надо было убирать непроданный хлеб в специальные ящики и накрывать их дерюгой, чтобы завтра твой сменщик выложил на прилавок по той же цене. Потом я мыл пол: булочная экономила на уборщице.

И всем я был хорош, кроме этого пагубного пристрастия к книге. Если бы я пил, местные воспринимали бы это спокойнее. Больше всех злилась заведующая. Однажды ее терпение лопнуло, и, пока я разгружал лотки, она спрятала “Махабхарату” в сейф, пообещав вернуть после работы. Тогда я отобрал у нее ключи от сейфа. В сейф я не полез: она защищала его грудью... Я просто ждал. Ждать пришлось недолго: пришла машина с хлебом, и она в присутствии шофера напала на меня с угрозами, сменившимися уговорами вернуть ключи, так как в сейфе хранятся накладные и печать, а без этого она не может отпустить машину. Я сказал, что верну ключи лишь при немедленном возвращении книги. Книгу я получил, но с булочной расстался.

ШТИЛЛЕР

Пасмурная осень, деревья – черные скелеты в сером небе отчаяния, покровы сброшены, саван предусмотрен. В этот депрессивный день мы с Машей поехали к памятнику Достоевскому – к дому, где он родился, отметить его день рождения возложением цветов. И не могли ничего понять: на улицах нет движения, всюду менты, вся Москва в черных флагах. Потом догадались: умер Брежнев. С окраин несутся хрипы заводских гудков, звуки траура по уходящей эпохе. Мастодонты прежней веры еще не знают, что приходит конец всего им дорого, наступает последнее десятилетие империи.

Закрыты даже церкви: услужливые попы отпевают атеиста Брежнева, поэтому нам не удается окрестить Кролика. (Мы это сделаем через несколько дней – в большом храме за Птичьим рынком. Без крестных отцов-матерей, вдвоем, как все мы теперь делаем, на скорую руку, будто в катакомбе, обманывая свирепых язычников.)

Меня опять вызвали к декану. Как оказалось, из-за ментовской телеги по поводу приключения на Ленгорах. Аналогичные прислали на всех участников акции. Отец уже поработал в этом же направлении некоторое время назад – требовал написать покаянную телегу, объясниться в любви к родине и обещать ни в чем никогда не участвовать. Иначе меня выгонят из колледжа. Я отказался что-либо подписывать с гневом и пафосом. И так же отказался от встречи с людьми из органов, приходивших в институт и звонивших моим друзьям. Просто не пошел как свободный человек. Ведь это изображалось как добровольное дело. Я прекрасно знал, что они мне скажут, и не хотел тратить ни время, ни нервы.