Это лучшее время для жизни. Это лучшее время для смерти. Солнце пробивается через зеленеющие деревья. Жизнь смешивается со смертью, весело прорастает из мертвой земли.

Так же было на похоронах Поэта.

Два с лишним часа ждем, когда церковники выполнят все положенные обряды и отдадут нам тело нашего друга. Человек жил революционером, но после смерти попал, наконец, в руки родственников, желающих исполнить все, как надо.

Трое могильщиков несут гроб на вытянутых руках, лавируя между оградами могил. Тут все в заборах, как на даче. Словно хозяева этих скорбных клеток опасаются, что кто-нибудь унесет дорогой прах, памятник или скамейку. Стащит пластмассовые цветы.

Комки земли летят на опущенный в могилу гроб. Почему люди столь придерживаются традиций, даже такие свободные, как мы? Клянусь, что если когда-нибудь помру, то велю все сделать, как в "Большом Лебовском" – и под веселую музыку. "Умерла – так умерла".

Могильщики споро закидывают яму, вытаскивают из под земли доску с надписью: "Туалет на ремонте. Пользуйтесь туалетом у храма". Типично русская трагикомедия.

Ставят крест с фотографией молодого веселого Пони с длинным хаером. К своей смерти Поня снова оброс и стал напоминать себя прежнего. И это правильно. Жил хиппом и помер хиппом.

Ромашка втыкает тюльпаны в свежий холм. Красиво. Мне это напоминает прорастающие лотосы из гроба Осириса.

Андеграунд отмечает поминки в подвальном баре недалеко от дома Пони. Нас еще на этой земле много, да и детей народить успели. Упитым с утра Ланцету и Конфете даем деньги и отправляем помянуть Поню индивидуально. Из колонок звучит Умка: "А я дури не курю, я и без нее дурю!" – ну, вот, наконец-то, что-то по-нашему!

Жалко его маму. Очевидно, что пережить сына – самое страшное для всякой матери. Пусть она давно была готова и знала, что, если Поня выкарабкается и в этот раз, – то тут же снова напьется. У нее не было никаких иллюзий. И ни у кого, увы, тоже.

Шуруп говорит, что этот конец был для Пони лучше, что он был свободным человеком и никогда не примирился бы с жизнью овоща, в памперсах и т.д.

Действительно, он свободно выбрал смерть, стал целенаправленно убивать себя. Это оказалось легче, чем жить – свободным или несвободным.

Встает Миша Плюс и говорит, что Поня был сильный человек, что он прожил хорошую жизнь, сделал в ней все, что хотел, что перед смертью примирился с Богом, и что умер, значит, хорошо.

Очень сомневаюсь, что Поня был сильный человек. Тем более сомневаюсь, что он прожил хорошую жизнь – иначе не умер бы так рано: исключительно по доброй воле. И уж точно – он очень мало осуществил в своей жизни. Главное: он не смог стать музыкантом. Вернее: перестал им быть – это и было, на мой взгляд, его трагедией.

В 85-87-ом он был одним из немногих настоящих музыкальных людей Системы. Играли многие, а сочиняли песни – единицы. Это был голос, выражающий идею именно так, как ее и надо выражать, как ее выражали со времен Бояновых и Гретефулдедовых: в самовольном рок-исполнении (и я всегда завидовал этим людям).

Я помню, как закатилось солнце Системы. До того ли нам тогда было? Кажется, именно в этот момент он потерялся и больше не нашел себя. Наверное, это заставило его спешить с уходом. Ибо настоящего смысла в своей жизни он, похоже, не видел.

Вот, о чем стоило бы поговорить: почему талантливые (да и просто) люди уходят так рано, а не вещать надгробные банальности о том, какой покойный был хороший человек. Он уже освободился. А мы все еще по эту сторону и для нас все так же актуален вопрос: как и зачем?

Но мы помним всех, кто был с нами в этом путешествии, без которых это путешествие, если бы и состоялось, то не было бы таким классным. Они стали частью нас, и, значит, хоть в каком-то своем измерении – не умерли, и, может, в этом весь смысл.