***

В один прекрасный летний день Марта с сыном куда-то ушла и не ночевала дома. Вернувшись, она не хотела со мной говорить. Заперлась в ванне. Я тоже гордо держал дистанцию.

Потом она совсем исчезла из дома. Целую неделю от нее не было ни слуху ни духу. На седьмой или восьмой день она позвонила. Разговор получился какой-то ненормальный:

– Извини, я совсем не оставила тебе денег. Как ты живешь?

– А ты как?

– Как тебе сказать. Да, мне надо тебе сказать. Я ухожу.

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда.

– К кому?

– Это неважно. Не разыскивай меня.

– Все это очень странно.

– Это совсем не странно. Не грусти... Я долго думала и все решила. Я еще зайду. За вещами.

 ________________________________


 

Все, описанное в повести, является правдой, за исключением тех лиц и событий, которые выдуманы, бессовестно искажены и перевраны, за что автор приносит всяческие извинения.

1988-2002

На улице – забытое ощущение холода. Это уже не европейская зима, морочившая нас все эти месяцы – но за каждым следующим углом ждет новый ветер – колючий, тупорылый. В чистом небе – высокий-высокий месяц. И вдруг запахло Россией.

Что же такое Россия? Это что-то грубое, контрастное, безыскусное и нелицимерное. Страстное, болезненное, требующее мужества и теперь уже трудно переносимое.

Видимо, и художнику хочется выговориться: у Ван Гога были письма, у меня – эти дневники...

Печаль мира сделала меня писателем. Радость мира вернет меня к живописи.

Я избрал для себя быть художником – чтобы не сдохнуть! И не исключено, что все мое творчество – это лишь ложь во спасение – самому себе...

“Преимущество” painting над литературой в том, что литература повествует о действии, живопись же сама есть действие. И если в изображении заката ни у той ни у другой нет перед друг другом никаких преимуществ, то все-таки и тут живопись оказывается самодостаточнее, потому что заканчивает там, где литература только начинает.

И в природе художника – умиротворенность, неучастие в конфликтах жизни, безразличие к трагедии существования. Может быть, поэтому художники долго живут.

Все наоборот у меня. Это именно внутренняя неготовность к жизни живописца – при всей кажущейся внешней предрасположенности. Меня мучит мир идей, мне неспокойно от существования. Люди – моя проблема и трагедия.

Все это – скорее мировоззрение поэта, который редко доживает и до сорока пяти.

Творчество для меня бесконечно важнее секса. Если бы я мог просто работать, я бы, кажется, вообще ни в ком не нуждался. Ах, если бы я мог просто работать! Если бы была вера в свое творчество. Если бы была комната в коммуналке и брат Тео...

Если бы я был столь же безумен, эгоистичен и беспощаден к себе!

В переходе метро черная старушка с иконкой, трясущаяся слишком театрально-жало­бно.

Я: Не верю я таким старушкам.

Марта: Тебя никто и не просит верить. Ей можно помочь и без веры.

Это говорится не от утонченного милосердия, просто, чтобы уесть меня.

Некоторое время я отказывался от встреч со Стрекозой. Давил в себе желание ей звонить.

Стрекоза позвонила сама.

– Твоя, – сказала Марта, все поняв.

Стрекоза хотела знать, куда я пропал, почему больше нет сеансов? Я договорился с ней на ближайшую среду. Пете я сообщил – с намеком, что хотел бы поработать один.

***

Мне ее присоветовал наш приятель Женя. Он зашел за кассетками. Человек он был страшно тусовый, лихой болтун. Доверия вызывал мало.

– Она очень классная девушка, настоящая модель.

У нас как раз тогда никого не было. Я позвонил, она легко согласилась.

Я лишь мельком увидел ее, одетую, в проеме двери, и меня будто прошибло током. Удивительное “аристо­кра­ти­чное” лицо: длинный нос с горбинкой и укороченный подбородок. А губы – как писали итальянцы из кватроченто: капризно сжатые и припухшие одновременно.

Я переглянулся с Петей – такой натурщицы у нас еще не было.

– Ну как? – спросил я его шепотом.

– Высший класс!

Захотелось чего-то особенного, как мы еще не писали. Так мы и стали писать ее тогда, контражурно, напротив окна и башни за ним.

Никакого побочного интереса она не вызвала. Она была сложным объектом, с которым я должен был справиться на холсте.

Она действительно была профессиональна: чутьем понимала, что мы от нее хотим, даже когда мы сами плохо это понимали, раньше наших объяснений принимала нужные позы, иногда даже лучше, чем мы могли сфантазировать – и долго их держала, отрешенно смотрела куда-то вдаль, невозмутимая, как кариатида. Что она испытывала, может быть, легкий приятный массаж наших взглядов?

Потом она, уже одетая, пила с нами чай на кухне. Мы пели соловьями про искусство: про японскую живопись сумэ, суть которой – в незаполненности пространства холста, в пустоте, в воздухе, в спонтанности письма, что напоминает дзен, как считал Судзуки...

***

Идея выставки в Саратове зашла в петину голову еще в конце зимы. Среди его знакомых нашелся кто-то, связанный с саратовским клубом книголюбов, необычайно в духе времени либеральным, имевшим довольно большое помещение в центре города. И вдруг в апреле мы получаем официальное приглашение. Более того, нас обещали поселить в местной гостинице.

…Полагаю, в любой стране мира, сев в поезд, ты имеешь надежду доехать до точки назначения без проблем (вспомним хотя бы Короленко)... Несмотря на договоренность с начальником поезда, проводница не пускает наши картины в вагон. Потом, несмотря на договоренность с соседним купе, не дает нам оставить там часть картин. Новый скандал, когда стали вытаскивать картины через окно. Я посоветовал лечиться, мне посоветовали лечиться тоже и еще сбрить бороду.

Гостиница “Словакия” – высшего Б разряда (?!). Правила мелко и убористо на стене на двух щитах в рост человека. Женщина из рецепции исчезла и появилась из шкафа.

(Беккет в Нобелевской речи вроде назвал Хармса своим учителем. Совок вообще уже 70 лет остается главным поставщиком абсурда на Запад. В этом он, наверное, значительно превзошел поставки нефти. Причем абсурд у нас является не художественной концепцией или творческим приемом, а традиционным физическим свойством – вроде рассветов и засорения мусоропровода.)

...Снова насрали в подъезде, прямо перед лифтом. А утром мимо этого прошли десятки детей, чтобы стать “гру­стней и лучше”, по-видимому. Из таких “мелочей” и формируется наш духовный облик, противный Небу.

Невозможная раздвоенность: хочешь любить бытие, но не можешь любить его в скупом этом варианте. Божественный свет и весна в преступном сталинском городе. Дети – дурно одетые полуангелы со следами пороков своих родителей. Старик, похожий на ибисоголового египетского бога Тота, в черном пальто не по росту достает из урны газету и углубляется в нее на ходу. Молодые пригородные подонки затевают ссору в автобусе. Коленки, одухотворенные цветными колготками, деньги военных и дураков, нищета художников, рабочий класс ближайших заводов, колонизирующий пивные и котлетные... И никаких попыток что-то улучшить, как-то повлиять.

Человек, отношения, environment – занижены, забиты, искажены – кажется, до полной своей противоположности. Нету даже подоконника, чтобы создавать шедевры печали. В теплый день твоя мастерская – это улица, в холодный... лучше об этом и не думать. Если прибегнуть к кастанедовской терминологии и помечтать о месте силы... Может быть, там я и мог бы что-нибудь намалевать. Но не здесь, но не теперь! Невидимая миру каторга... (Какая благодать!)

Мир – конечно же, не место для живой души. Смерть, может быть, как возвращение домой, если верить людям, сведущим в медитации.

Мы вылетаем в мир, как камень из пращи, посредством насилия и произвола. Мы словно идем по тонкому льду, и каждый день наш путь может оборваться, независимо от нашей воли и усилий. Душа – скиталица нежная – как ей понять “ничто”, если она его никогда не испытывала, как ей понять конечное, если все ее постоянные интенции исходят из бесконечного и непрерывного? Где расположено нигде и что такое это ничто, и какова его структура? Это естественные и неразрешимые вопросы души, которые она будет непрерывно ставить.

Пригожий осенний день бесконечно дробится в голубоватом воздухе, беспокоит и отрывает от дел, будит детские желания менять места, вдыхая пряный прах травы.

Ночь – несравненно лучше, тише и проще своим бессезоньем, безвременьем. Умерло то прекрасное, что могло отнять у нас истину. Ночь – это идеальные лабораторные условия. Ночь – так близка к смерти, когда только мысль имеет какое-то значение.

Постичь очарование природы – все равно, что ловить солнечный зайчик. Загадка природы не становится яснее от того, насколько ты сам к ней (природе) приблизился. Поэтому достаточно восхищаться прекрасным днем прямо из окна, не губя впечатление его усилением через прогулку.

Москву тогда охватила эпидемия свободы, театры плодились как клопы, во всех дырах, чердаках и подвалах. В разных местах ставили “Стулья”, “Последнюю ленту Крэпа”, “В ожидании Годо”, “Елизавету Бам” и бог знает что еще: один-два артиста играли в случайных местах почти без декораций и завораживали многозначительными метафизическими смыслами, политическими намеками, импровизацией и клоунадой. После псевдо-Ста­ни­славского в официальных театрах, где играли якобы “жизнь” – это было свеже. Люди ломились на спектакли, как на рок-концерты. Режиссер Миша Цитриняк, приглашенный антрепренером петиного театра, тоже ставил своего Ануйя иначе, может быть, с влиянием Арто. В спектакле был какой-то греческий пафос, храмовое действо – совсем не смешное.

Мы с Петей смотрели на театр по-своему: он был интересен прежде всего теоретически. Теоретически театр очень хорош. Как принцип и как миф. Художники начала века любили его, сделав полем тотальной игры. Адепты которой не читают газет, не смотрят ящик, любят вещи стабильные, отстоявшиеся во времени, а в искусстве предпочитают классиков современникам. Мы вообще предпочитали жить в прошлом.

Это звучит весьма претенциозно, но в то время была мода на все надломленное, “ночное”, несовременное (и несвоевременное). То есть, она заканчивалась, уступая место моде тех, кто рвался изо всех сил в современность, к успеху, деньгам, интернациональному стилю и адекватности.

<Повесть была опубликована в журнале "Нева" в 2003 году, воспроизвожу почти без изменений>

ФЕРАПОНТ

дневник художника

                                              Amo quia absurdum est

Кто такой современный художник?.. Палимпсест (в кружеве аллюзий и виньеток). Причем ранний текст просматривался порой яснее позднего. Странный, не до конца понятный текст. Интеллектуал-выскочка, художник без корней и традиций, бойцовая рыбка с оружием из слов, бесконечным потоком слов. Меня всегда интересовало: где разделяются новые и старые тексты? Все в нем – борьба, не лишенная пафоса, но в целом вполне бессмысленная. Он надеется, что истину можно увидеть и с его точки зрения. Больше всего его беспокоит, как он сам сможет лучше всего воспользоваться самим собой. Иногда мне кажется, что он настолько не понимает ни людей, ни вообще ничего, что должен постоянно зубрить словарь, превращая жизнь в перманентный эксперимент, как правило неудачный. Как опасающийся покушения может затаиться, а может попытаться нанести упреждающий удар, так и он принимается за собственное расследование. Но проводит его как-то странно. Мне кажется, по этой методе нельзя ничего узнать и чего-нибудь добиться. Он закодирован на кружение вокруг себя, напоминая Льва Толстого без его книг. Или без славы. И само собой без Ясной Поляны.

Фотография 38. МАРТ

Особенно деревня чувствуется весной. Когда на прогнувшихся ветхиньких карнизах и кривеньких водосточных трубах ожили и умываются прозрачной водой длинные сосульки, когда суровость вдруг сменяется звоном и легкостью, и деревья грифельно чернеют на поверженном снеге и в белесом тугом небе – с еще призрачным гулом возвращающихся птиц. Весна, растопившая сердце Кая и поверяющая глубины земли...

Кончался март. Я возвращался после двух недель “отпуска” – домой. Здесь, за городом, зима и не думала кончаться, хотя сугробы на станции заметно подтаяли. Зато по дороге сквозь лес повсюду лежал глухой снег, режущий глаз своей белизной на ярком солнце, от которого, казалось, ему ничего не делалось. Я шел по лесу и бубнил:

Фотография 29. ЗАГАДКА

Два мальчика на центральной площади поселка: красивый длинноволосый изящно одетый мальчик с интеллигентными родителями, в шерстяной шапочке с карманом-хвостом. И симпатичный, просто постриженный мальчик с короткой челкой на лбу из-под синенькой фуражечки в каком-то дедовском армяке около продавца открыток за лотком (своего отца, должно быть). Коробейник какой-то, откуда? Все-таки, наверное, я люблю детей, но сродни тому, как люблю живопись на стенах.

Я даже не сразу вспоминаю, зачем я здесь стою? Вернула к жизни женщина из поселкового автобуса:

– Такого встретишь – сама все отдашь!

Фотография 18. СТРАХ

Осень, меланхолия. Она навевает мысли о смерти. Не за то ли любят осень, что она в камерной, корректной форме напоминает о самом непонятном и значительном, пробуждает отрешенные, чистые, жалостливые чувства. Обливаешься слезами по поводу участи всего живого, объединяя, обнажая себя, сочувствуя и надеясь, предвкушая, что преодоление величайшего несчастья будет значить ни с чем не сравнимое, простое, неотъемлемое счастье. Это чувство зависти счастью природы, которая всегда будет радовать и что-то значить, когда тебя уже не будет, когда к тебе она уже не будет щедра. Это огорчение потерять ее милость, незаслуженно, неизбежно.

Падает дождь. Реальность. И еще кое-что. Лучше был бы один только дождь.

Что я говорю?

Проходя по ночным переулкам поселка, я часто рисовал себе картину, как напарываюсь на нож местной шпаны. И все разом кончится: все мысли и переживания, все ощущения и просто перцепции. Все накроется медным тазом – ни для чего, случайно, глупо. Но это было абстрактное рассуждение: не было других переулков или другого маршрута электрички. Этот призрачный “риск” входил в план жизни, был неустраним. Значит, самое верное было – выбросить это из головы. Что я и делал.

Да я не то, чтобы боюсь. Чего бояться? Мы родились здесь умереть – вот и все. А они все печалятся, печалятся. Мама, отец...

А в переулках я встречал лишь пьяных, одного из которых тащил от платформы до дома.

Фотография 6. СОСЕДИ

Фули был деревенским чудаком, мыслителем и эпикурейцем. Он произносил в компании путанные, трудно постижимые тексты, может быть, единственный в Москве читал журнал "Корея" и спал под портретом тов. Ким Ир Сена на стене. Ему было уже за тридцать, возраст для нас необыкновенный, имел всклокоченную бороду и длинные нечесаные волосы когда-то светлого, а теперь серого цвета. В его доме, особенно летом, всегда торчала прорва народа. Приехавшие сперва послушать неизвестного “гения”, посмотреть на подпольную мекку – они надолго застревали в доме, опустошая местные сады, курили траву, часами трепались на разнообразные темы, иногда тайно экспроприируя что-то из местных магазинов, почти не обращая внимания на хозяина, не спрашивая позволения остаться, вообще не задаваясь вопросом, кто и зачем их сюда пустил? Собственно, Фули был им нужен меньше всего, и его попытки что-то сказать или прочесть заканчивались демонстрацией равнодушного и насмешливого внимания. Редко-редко он взрывался и разгонял неблагодарных гостей, но скоро дом заполнялся вновь, как кухня тараканами. Его по-своему творческой натуре требовалось общество, и жить один он хронически не мог.

К тому же компания обеспечивала кое-как съестным и не мешала не заботиться о рутине бытия.

( Read more... )

ЯГОДЫ СОЛНЦЕВОРОТА
альбом с фотографиями



Люди – это одинокие птицы, в ночном безмолвии созерцающие бесконечную дли­­тельность времени и кра­т­кость дня.

Парафраз из Серена Кьеркегора

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

...Быть счастливым – это понять, что эту минуту ты потом будешь считать счастливой. Наша жизнь – это переживание прошлого, род ностальгии. Мы, как библию, рассматриваем альбом с фотографиями, учась мужеству и счастью у случайно запечатленной минуты, олицетворяющей для нас то, что нам так не хватает – постоянство. Что может научить более, чем незыблемое, некое абсолютное бытие, впервые освобожденное от тяжести данной земной минуты: она неуязвима, она растянулась навсегда, она то, что ни ты, ни он никогда не достигнете, а все недостижимое – прекрасно. Каждую секунду мы слепыми глазами провожаем свое счастье, мы бросаем зерно, оно умирает, чтобы дать через год обильный плод – который нам уже никогда не собрать. Наше бытие наконец-то видно нам. В нем мы беспечальны и свободны. Ходят по экрану живые картинки тех, кем мы никогда уже не будем. Время выскальзывает из рук, счастливо освобождая нас от себя, скрывается в “мертвую” безопасную зону, не простреливаемую ни одним орудием современности. И оттуда глядит на нас прекрасными божественными глазами тех, кем мы никогда себя не знали.

Память, фотография – это не сожаление по тому, что уже никогда не вернется, это сожаление по тому, впервые нам открывшемуся, что никогда не существовало. Прошлое имеет свойство становиться лучше. Не то оно нас обманывает, не то мы сами портим себе все, что каждую секунду приобретаем и теряем. Склоняюсь ко второму. Бытие не изменяется, быть – это счастье. Но только бывшие мы – счастливы: нас одарили тогда, и это единственное, в чем нам не приходится, в чем нас никто никогда не заставит сомневаться!

Прекрасные люди шли по земле, прекрасное солнце светило им... Иных уж нет... Каждая минута дает нам в обиход существа, вещи и подмостки, а потом их безвозвратно забирает и навсегда прячет в своих необъятных и загадочных сундуках, в лучшем случае оставляя в наших руках уже использованный входной билет – фотографию, чтобы мы помнили, что действительно играли в той драме, и могли понять, как мы в ней играли.

Кстати, у меня нет ни одной реальной фотографии того места. Вот и приходится выкручиваться…

( Read more... )
 </div>

Зима. Темные груды рассыпанных по улице непосед, взметнувших свои серые шеи над сугробами плеч, что покрыли богатыми париками их вековечную плешь, посвятив их всех в безразборное дворянство.

Фонарей не было, я шел по плотному плоскому снегу, и лишь только бдящие окна клали на снег мягкие неопределенные заресничные тени света.

Я ехал в метро, нога на ногу, читал китайцев. Вдруг от дверей ударило перегаром, будто нашатырем в больнице. Не проявляя интереса, скорее краем глаза увидел, как в вагон ввалилась группа парней и девчонок. Стриженые ребята, понтово одетые.

Они уже толкались рядом, и скоро до меня стало доноситься участившееся упоминание слова “дикобраз”.

— А вот анекдот такой есть, — ввернул один.

Дальше смех, и кто-то хрипато:

— Отрастил патлы...

Это было уже слишком. Подчиняясь неумолимому чувству долга, поднял глаза от книги.

Находящемуся в событиях нет смысла писать о событиях. В сильно разряженной атмосфере высокой радости тяжело дышать. (Не знаю, рассматривать ли это как конец предыдущего или начало следующего?)

У меня на работе щенок неведомого происхождения, безобидный разбойник, не вызывающий страха даже у кошек, которые пускают его залазить на себя во время сна, лизать и даже притворно кусать. Терпеливо сносят это или, когда совсем надоест, забираются в недоступные для него места, а он бежит следом, спотыкаясь и производя разрушения.

Как они все, он встает только передними лапами на первую ступеньку моей лестницы и всматривается в дверь, не решаясь и желая. И как все дети, бежит на любой звук.

Какие-то жалкие, заморенные голуби на моем дворе, линялые, непонятных чернявых расцветок. Ходят искривленно, прихрамывая, будто перенеся какую-то болезнь.

Вот и осень в середине лета. Матерчатые колокола мокрых зонтиков в кафе, служащие для тени, перегнулись до самой земли, и вправду по-цветочному.

Поздно ночью возвращался на работу. Только что прошел дождь, и еще что-то отдельное и последнее падало сверху на голову. И, конечно, было так привычно увидеть поливальную машину, щедро освежающую мокрый асфальт. И эта сумасшедшая поливальная машина напомнила мне абсурд нашей распланированной и раз навсегда утвержденной жизни, не способной ни на какую модуляцию, мутацию, изменение рефлекса.

Где-то лет в шестнадцать все детское во мне вдруг с ужасом прислушалось к тому, что я вхожу в возраст, когда мне станут доверять и предписывать дело убийства людей, когда меня официально станут принуждать совершать самый страшный из смертных грехов, когда меня на самом деле захотят лишить невинности и чистоты детства — насильственно и всеобще склонив к грехопадению граждан.

Как-то на станции мне попалась толпа призывников. Они стояли с кучей пожиток, будто жертвы кораблекрушения или беженцы, одетые в серые обноски, с белыми стриженными черепами. В ранах глаз — удивление и опустошенность. Они стояли как стадо овец, сбитых гуртом, под охраной облаченных в военную форму овчарок. Первое наказание законом.

Это был шок. Наступила полоса борьбы с безумием.

Помните царя из “Шахнаме”, с человекоядными змеями, растущими из его плеч?

Возвращаясь к вопросу о беллетристике.

Специфическая проблема советского писателя, на которую обратил внимание Битов: не из кого выбирать героя. По существу, отсутствует слой людей, принадлежащим к которому автор хотел бы видеть своего героя. Вряд ли подойдут герой-инженер или мостостроитель, так как они будут не способны воплотить идею автора (“думать о жизни”). Остается ночной сторож или сотрудник какого-нибудь элитарного института. Но это герой не для всех, он уже не народен. Если он герой нашего времени, то исключительно за свою отвагу, как Матросов.

Хотя мне, в общем, тоже не чужда мысль Рип Ван Винкля, который would rather starve on a penny then work for a pound.

Но речь не обо мне...

Однажды на приятельской даче, сидя на кухне за полночным чаем, мы все, люди читающие, самозванно обсуждали чисто писательскую проблему: надо ли описывать героя подробно или не надо? За оба способа были поданы свои мнения. Подробное описание героя (вспомним, как начинается “Обрыв”) скучно для читателя, который справедливо не понимает такого щепетильного отношения автора к выдуманному персонажу. Герой, по всей видимости — лицо несуществующее — должен обладать и несуществующими чертами, то есть чертами несущественными, вообще чертами, не нарушая подлинностью своих черт неподлинность описания. Подсунуть четкий образ героя впереди повествования — это как бы дать слушателю вместо музыки ноты, которые тот не умеет читать.

Иногда мне хочется написать какую-нибудь филиппику, вроде доноса, и послать ее в газету. В этом пенсионерском жанре есть что-то нутряное и замечательное, к тому же на нем можно хорошо размять перо. Итак, я надеваю тренировочный костюм, хотя и не собираюсь тренироваться, беру лист, нацепляю очки, включаю лампу — и пишу...

Одну секунду, чернила засохли. Зову жену Матрену и ругаюсь с ней. Это помогает. И вот я, наконец, пишу, сладострастно потирая руки...

Следующий сюжет можно было бы назвать “Мой двор”.

Китайский поэт Ван Вэй как-то написал:

Можно здесь жить

Не выходя из ворот...

Не выходя из отсутствующих ворот нашего двора мы так же можем многое понять и на многое подивиться. В каждом городском дворе, как в капле воды, отражается вся предельная особенность нашей жизни, неудержимо срывающейся к полному развалу.

Раньше многие писали о людях: это называлось психологической прозой. Была еще так называемая пейзажная лирика. Теперь писать о людях ли, о пейзажах — кажется неуместным. Пейзаж отменен, хотя над ним и встает еще прежней красоты закат. Люди же, как известно, испорчены квартирным вопросом — и это еще мягко сказано.

На наших глазах развертывается драма, в которой сталкиваются остатки Запада с глыбой Востока в нашем сознании и бессознательном, отчего по мозгу начинают распространяться эмоциональные волны катастрофической величины.