***

Я рожден для нищеты,

Я рожден для правоты,

Я рожден для голода,

Я рожден для города,

Я рожден для прямоты,

Я рожден для пустоты,

Я рожден для пряности,

Я рожден для драности,

Я рожден для сладости,

Я рожден для радости,

Я рожден для бороды,

Я рожден для пестроты,

Я рожден для смутного,

Я рожден для путного,

Я рожден для белого,

Я рожден для целого,

Я рожден для плавного,

Я рожден для главного,

Я рожден для колышка,

Я рожден для солнышка,

Я рожден для моего,

Я рожден для ничего!

***

За этот воздух можно умереть,

За этот воздух умирать не надо.

Здесь расцветает первая сирень,

Здесь пролегла последняя Эллада.

И мы здесь ляжем, если повезет,

На берегу соленого колодца,

Как к кипарису виноград ползет,

В простом веселье провожая солнце.

***

Над Россией небо синее,

Меж берез жара за тридцать

(За забором гам и грохот),

Хоть похоже на Тавриду,

Только все же не Таврида.

Измену видели в упор

И даже, может, за упором,

Когда желанья, как топор,

Ломали крепкие заборы,

Что выставляла жизнь, крестясь,

Мол, все тут будет, как обычно.

Но звезды падали, лучась,

Как пьяные из электричек.

От слова глупого "любовь"

Горели месяцы и листья.

И сумерки дышали в кровь

Безумьем и самоубийством.

***

В один прекрасный летний день Марта с сыном куда-то ушла и не ночевала дома. Вернувшись, она не хотела со мной говорить. Заперлась в ванне. Я тоже гордо держал дистанцию.

Потом она совсем исчезла из дома. Целую неделю от нее не было ни слуху ни духу. На седьмой или восьмой день она позвонила. Разговор получился какой-то ненормальный:

– Извини, я совсем не оставила тебе денег. Как ты живешь?

– А ты как?

– Как тебе сказать. Да, мне надо тебе сказать. Я ухожу.

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда.

– К кому?

– Это неважно. Не разыскивай меня.

– Все это очень странно.

– Это совсем не странно. Не грусти... Я долго думала и все решила. Я еще зайду. За вещами.

 ________________________________


 

Все, описанное в повести, является правдой, за исключением тех лиц и событий, которые выдуманы, бессовестно искажены и перевраны, за что автор приносит всяческие извинения.

1988-2002

На улице – забытое ощущение холода. Это уже не европейская зима, морочившая нас все эти месяцы – но за каждым следующим углом ждет новый ветер – колючий, тупорылый. В чистом небе – высокий-высокий месяц. И вдруг запахло Россией.

Что же такое Россия? Это что-то грубое, контрастное, безыскусное и нелицимерное. Страстное, болезненное, требующее мужества и теперь уже трудно переносимое.

Видимо, и художнику хочется выговориться: у Ван Гога были письма, у меня – эти дневники...

Печаль мира сделала меня писателем. Радость мира вернет меня к живописи.

Я избрал для себя быть художником – чтобы не сдохнуть! И не исключено, что все мое творчество – это лишь ложь во спасение – самому себе...

“Преимущество” painting над литературой в том, что литература повествует о действии, живопись же сама есть действие. И если в изображении заката ни у той ни у другой нет перед друг другом никаких преимуществ, то все-таки и тут живопись оказывается самодостаточнее, потому что заканчивает там, где литература только начинает.

И в природе художника – умиротворенность, неучастие в конфликтах жизни, безразличие к трагедии существования. Может быть, поэтому художники долго живут.

Все наоборот у меня. Это именно внутренняя неготовность к жизни живописца – при всей кажущейся внешней предрасположенности. Меня мучит мир идей, мне неспокойно от существования. Люди – моя проблема и трагедия.

Все это – скорее мировоззрение поэта, который редко доживает и до сорока пяти.

Творчество для меня бесконечно важнее секса. Если бы я мог просто работать, я бы, кажется, вообще ни в ком не нуждался. Ах, если бы я мог просто работать! Если бы была вера в свое творчество. Если бы была комната в коммуналке и брат Тео...

Если бы я был столь же безумен, эгоистичен и беспощаден к себе!

В переходе метро черная старушка с иконкой, трясущаяся слишком театрально-жало­бно.

Я: Не верю я таким старушкам.

Марта: Тебя никто и не просит верить. Ей можно помочь и без веры.

Это говорится не от утонченного милосердия, просто, чтобы уесть меня.

Некоторое время я отказывался от встреч со Стрекозой. Давил в себе желание ей звонить.

Стрекоза позвонила сама.

– Твоя, – сказала Марта, все поняв.

Стрекоза хотела знать, куда я пропал, почему больше нет сеансов? Я договорился с ней на ближайшую среду. Пете я сообщил – с намеком, что хотел бы поработать один.

***

Мне ее присоветовал наш приятель Женя. Он зашел за кассетками. Человек он был страшно тусовый, лихой болтун. Доверия вызывал мало.

– Она очень классная девушка, настоящая модель.

У нас как раз тогда никого не было. Я позвонил, она легко согласилась.

Я лишь мельком увидел ее, одетую, в проеме двери, и меня будто прошибло током. Удивительное “аристо­кра­ти­чное” лицо: длинный нос с горбинкой и укороченный подбородок. А губы – как писали итальянцы из кватроченто: капризно сжатые и припухшие одновременно.

Я переглянулся с Петей – такой натурщицы у нас еще не было.

– Ну как? – спросил я его шепотом.

– Высший класс!

Захотелось чего-то особенного, как мы еще не писали. Так мы и стали писать ее тогда, контражурно, напротив окна и башни за ним.

Никакого побочного интереса она не вызвала. Она была сложным объектом, с которым я должен был справиться на холсте.

Она действительно была профессиональна: чутьем понимала, что мы от нее хотим, даже когда мы сами плохо это понимали, раньше наших объяснений принимала нужные позы, иногда даже лучше, чем мы могли сфантазировать – и долго их держала, отрешенно смотрела куда-то вдаль, невозмутимая, как кариатида. Что она испытывала, может быть, легкий приятный массаж наших взглядов?

Потом она, уже одетая, пила с нами чай на кухне. Мы пели соловьями про искусство: про японскую живопись сумэ, суть которой – в незаполненности пространства холста, в пустоте, в воздухе, в спонтанности письма, что напоминает дзен, как считал Судзуки...

***

Идея выставки в Саратове зашла в петину голову еще в конце зимы. Среди его знакомых нашелся кто-то, связанный с саратовским клубом книголюбов, необычайно в духе времени либеральным, имевшим довольно большое помещение в центре города. И вдруг в апреле мы получаем официальное приглашение. Более того, нас обещали поселить в местной гостинице.

…Полагаю, в любой стране мира, сев в поезд, ты имеешь надежду доехать до точки назначения без проблем (вспомним хотя бы Короленко)... Несмотря на договоренность с начальником поезда, проводница не пускает наши картины в вагон. Потом, несмотря на договоренность с соседним купе, не дает нам оставить там часть картин. Новый скандал, когда стали вытаскивать картины через окно. Я посоветовал лечиться, мне посоветовали лечиться тоже и еще сбрить бороду.

Гостиница “Словакия” – высшего Б разряда (?!). Правила мелко и убористо на стене на двух щитах в рост человека. Женщина из рецепции исчезла и появилась из шкафа.

(Беккет в Нобелевской речи вроде назвал Хармса своим учителем. Совок вообще уже 70 лет остается главным поставщиком абсурда на Запад. В этом он, наверное, значительно превзошел поставки нефти. Причем абсурд у нас является не художественной концепцией или творческим приемом, а традиционным физическим свойством – вроде рассветов и засорения мусоропровода.)

...Снова насрали в подъезде, прямо перед лифтом. А утром мимо этого прошли десятки детей, чтобы стать “гру­стней и лучше”, по-видимому. Из таких “мелочей” и формируется наш духовный облик, противный Небу.

Невозможная раздвоенность: хочешь любить бытие, но не можешь любить его в скупом этом варианте. Божественный свет и весна в преступном сталинском городе. Дети – дурно одетые полуангелы со следами пороков своих родителей. Старик, похожий на ибисоголового египетского бога Тота, в черном пальто не по росту достает из урны газету и углубляется в нее на ходу. Молодые пригородные подонки затевают ссору в автобусе. Коленки, одухотворенные цветными колготками, деньги военных и дураков, нищета художников, рабочий класс ближайших заводов, колонизирующий пивные и котлетные... И никаких попыток что-то улучшить, как-то повлиять.

Человек, отношения, environment – занижены, забиты, искажены – кажется, до полной своей противоположности. Нету даже подоконника, чтобы создавать шедевры печали. В теплый день твоя мастерская – это улица, в холодный... лучше об этом и не думать. Если прибегнуть к кастанедовской терминологии и помечтать о месте силы... Может быть, там я и мог бы что-нибудь намалевать. Но не здесь, но не теперь! Невидимая миру каторга... (Какая благодать!)

Мир – конечно же, не место для живой души. Смерть, может быть, как возвращение домой, если верить людям, сведущим в медитации.

Мы вылетаем в мир, как камень из пращи, посредством насилия и произвола. Мы словно идем по тонкому льду, и каждый день наш путь может оборваться, независимо от нашей воли и усилий. Душа – скиталица нежная – как ей понять “ничто”, если она его никогда не испытывала, как ей понять конечное, если все ее постоянные интенции исходят из бесконечного и непрерывного? Где расположено нигде и что такое это ничто, и какова его структура? Это естественные и неразрешимые вопросы души, которые она будет непрерывно ставить.

Пригожий осенний день бесконечно дробится в голубоватом воздухе, беспокоит и отрывает от дел, будит детские желания менять места, вдыхая пряный прах травы.

Ночь – несравненно лучше, тише и проще своим бессезоньем, безвременьем. Умерло то прекрасное, что могло отнять у нас истину. Ночь – это идеальные лабораторные условия. Ночь – так близка к смерти, когда только мысль имеет какое-то значение.

Постичь очарование природы – все равно, что ловить солнечный зайчик. Загадка природы не становится яснее от того, насколько ты сам к ней (природе) приблизился. Поэтому достаточно восхищаться прекрасным днем прямо из окна, не губя впечатление его усилением через прогулку.

Незаметно прошел год. За это время выбросился из окна Башлачев. Выбросился или нечаянно сорвался — теперь уже не установить. Тогда это многих потрясло — в обеих столицах.

Я же впервые оказался в Питере в конце лета.

В воскресенье мы с нашими французскими друзьями, Оливье и Агнес, с Мариной и Настей решили съездить на ракете в Петергоф. Мы приехали к Зимнему очень рано, чтобы не попасть в очередь (и все равно в нее попали).

Стояла ясная солнечная погода, и с моря хорошо было видно, что Питер накрыт могучей коричневой коркой, лишенной всяких опознавательных знаков принадлежности земле или небу и напоминающей готовящуюся сцену Божьего Суда. Наши иностранцы приз­нались, что не видели такого ни в одной части света, за исключением, разве, Стамбула. Стоявшие вокруг соотечественники ничуть не волновались, надеясь, что у нас в избытке травы и деревьев, которые с легкостью компенсируют отсутствие всяких других фильтров. Человека не заставишь видеть то, что может поколебать его веру в разумность мира.

Ближе к вечеру в ознобливой продуваемой электричке мы с Мариной мчимся в университетский студгородок на выставку “мить­ков”. Студгородок этот устроили на манер американских кампусов, но никто не хотел в нем жить, несмотря на всякие цивильные удобства. Уж больно далеко было брести до электрички, а потом от нее до Универа.

По Питеру разлетелся слух, что Гребень тоже стал митьком. Уже пол Питера старалась как-то примазаться к модной забаве. Пить они умели — оставалось начать писать картины. Требований не было никаких — главное делать от души и не как все. То есть так, как рисуют дети. Так здесь и писали все и старо- и новопризванные гении. Висело и несколько вещей Гребня. Заиграй я первый раз на трубе — у меня получилось бы примерно то же. Интересно, что бы сказали люди, придя на мой концерт? Здесь же яблоку негде было упасть. Картинки “настоящих” митьков были добротным примитивизмом, с меньшей социальной агрессией или абсурдизмом, чем у Звездочетова-Врубеля-Гундлаха в Москве. Впрочем, оценкой живописи никто не занимался: как-то все быстро поняли, что все это гениально по определению, хотя и говно, разве что Флоренский был интересен (“Ми­тьки, отнимающие пистолет у Маяковского”), да его вещи все давно уже знали наизусть, — поэтому люди в основном просто слонялись и общались друг с другом. “Ис­кусство” митьков многого стоило: оно давало отличный повод потусоваться, почувствовать себя в своем кругу, поговорить о “кон­тексте”, так много проясняющем и так на много намекающем.

Настя лишь недавно вернулась из роддома. Она ни о чем не могла больше говорить:

— Если бы вы знали, какая там грубость! И на всем экономия — даже на обезболивающих! Младенцы лежат в общей палате, матерям их почему-то не дают. А какая антисанитария! Ребенка я забрала оттуда уже зараженного пузырчаткой...

Теперь младенца лечат кварцем.

Маргарита с яростью сует нам газету “Правда” с огромной ста­тьей о пленуме Союза Писателей. Пленум не отличался новизной: призвал не печатать ошибочные, противоречащие основам строя произведения. Разница, что теперь сами писатели и редакторы будут решать, где проходит демаркационная линия между допустимым — и засекреченным. Эти коновалы чужих пегасов готовы умертвить неограниченное количество “малых” идей ради хорошего самочувствия их “большой”. Они считают, что нам всем так интересно ее самочувствие. А еще они объявили, дабы не уподобляться жалким пацифистам, что даже после гибели Союза, если бы такая вдруг случилась, советская атомная подлодка обязана выполнить приказ и сделать залп по Штатам. Писатель, бравший у них это интервью на гипотетическую тему, даже извинился за свое неумеренное, навеянное классической русской литературой, миролюбие.

На следующий день в “Климате” (выход из метро “Невский проспект”) мы встретились со Стасом (московским художником), при­ехавшим за день до нас. Он был с двумя спутницами-пите­рками, у одной из которых жил. Все вместе мы сделали променад по Невскому.

Пирожковая, где мы намылились поесть, была закрыта: санитарный час.

— Вечно совдеп на пустом месте создает трудности, — сказал я в досаде.

— Чего ты разбушевался, — засмеялся Стас. — Экий ты, братец, непривычный. Мы сегодня полдня искали, где бы нам пообедать, а ты говоришь трудности.

В “Зеленом улье”, где компания покупала дринк и смок, мы встретились с Юлей, художницей и поэтессой, о которой в Питере ходила слава “демонистки”. “Демо­ни­стка” оказалась очень симпатичной и серьезной девушкой.

В “Сайгоне” мы взяли три чашки кофе на пятерых. Здесь было несколько волосатых и масса прочего пипла. Пронесся слух, что у дверей винтят. Пипл густо повалил внутрь, от людей невозможно стало дышать. Мы предпочли выбраться наружу — и там открыто встретить свою судьбу.

Путешествия в одну сторону

(опыт легендаризирования прошлого)

Жила-была девочка с вечнозеленными,

как у луны, глазами.

С.Соколов

Иногда мне кажется, что Марины не существовало вовсе...

Неудобства начинались прямо с порога и выражались в отсутствии единства места. Мы жили в разных городах, геометрически — в двух разных точках несоединяющей нас прямой.

Марина, Марина, существовала ли ты?! — В этом городе, как не раз шепталось, любимом и знакомом до слез, ты была отставной дворяночкой, плачущей над букетом увядших цветов. Тебя хорошо знали на чердаках и ночных кухнях, но никто не сумел бы ответить, где ты сегодня ночуешь. Ты была равнодушна к вещам и кочевала от квартиры к квартире с огромной холщовой сумкой, в которой ты хранила все на свете. Твой отец был чекистом, твоя мать — инспектором гороно, а ты была нищая монашка, предпочитавшая всем книгам Библию и всем писателям Достоевского. Ты была загадочным порождением этого призрачного города, и никто не понимал смысл твоей жизни до конца, пока твое исчезновение в глубине заоконных сумерек не очертило ясно для меня ее недостоверные контуры.

Откуда взялась она? Одни говорят, что Марина возникла вдруг — из ниоткуда, сразу во всеоружии, как Афина, и через какой-нибудь год завоевала в Питере странную известность, особенно среди богемных художников и поэтов. И не написав ни строчки, не проведя ни одной линии и абсолютно чуждая славы, она заняла в их обществе постоянное, ни на чье другое не похожее место.

Другие говорят... Впрочем, это тоже недостоверно.