…Ты пишешь, что Теря умер от ПУСТОТЫ. И уж нам-то она не грозит…

ПУСТОТА грозит всякому. Мы все начинены ею, как взрывчаткой. И заливаем водой всяких дел, искусств, рассуждений, обожаний – чтоб не взорвалась. Пропустишь момент, замешкаешься, дашь слабину – и все, кранты, громыхнет! С нею тоже приходится биться, но оттого, что она сидит внутри тебя, она, словно рак, не различается по принципу «свой-чужой» и может подкрасться незамеченной очень близко, когда уже поздно будет. Выбьет оружие, запрет все склады с боеприпасами, ибо она знает все твои тайники и пароли. Она ударит в самое слабое место, о котором ты сам, может, мало догадывался или хранил в страшном секрете.

Вот, наверное, от нее тоже люди хватаются друг за друга, ибо, может, вдвоем и плохо, тесно, утомительно, зато для ПУСТОТЫ тут точно нет пустого места…

«…если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными».

Не будем заниматься плагиатом и задавать классический греко-римский вопрос: «Что есть истина?» Человеку неведомо количество звезд на небе или количество шпал на Белорусской железной дороге, или даже о чем думают блондинки, что идут (едут) по твоей улице… – чего уж оттопыриваться! А без полноты знания нет и полноты истины. Бесконечное не постижимо конечным. Истина есть полнота: мудрости и знания всего и обо всем. Истина есть катахреза: знание о своем незнании.

Человек может познать кусок своей относительной «истины». Человек всегда находится внутри своей субъективности. С точки зрения которой – он прав, поэтому находится в «истине», ибо ему душевно комфортно, – или он не прав, ибо испытывает душевные муки. Он может быть свободен от заблуждений других, но не от своих собственных.

Зависит ли истина от знания количества шпал, звезд, блондинок? Конкретно блондинок (звезд, шпал) – нет. Но если не знаешь про шпалы (блондинок) – не знаешь и про другое.

Понятно, что нельзя объять необъятное, и что не надо выпивать все море, чтобы понять, что оно соленое. По известной части картины можно судить о ней всей (так, в общем, и действует наука). Все это правильно и подходит ко всем случаям, кроме случая «истины». Ибо планка поднята очень высоко и заявка немеренно амбициозна.

Остается еще инсайт, внезапное озарение, «откровение», когда истина лежит перед тобой, словно на ладони. Но проблема в том, что инсайт непереводим на язык «сайта», то бишь он глубоко индивидуален, нетрансформируем, по существу – бесполезен для «реальной» жизни и очень скоротечен по действию даже на счастливца, его испытавшего. Может остаться воспоминание об обладании истиной – нет самого обладания. Ну, понятно, и истины. Может быть дорожка на пластинке – нет музыки.

Истина, которая сделает тотально свободным – есть одна лишь смерть. Как это ни банально.

Как часто бывает неудобно читать биографии великих, воспоминания о них их друзей (подруг). Что пишет Суслова о Достоевском, а Панаева о Тургеневе…

Что ж, так и есть: наша слабость велика, а силы ничтожны. Мы, «творцы», «художники» – не самые выносливые люди. У нас тонкие, чувствительные души. Мы чувствительные эгоисты, мы желаем наилучших условий для реализации своих великих амбиций. Существующие, банальные, шумные, тесные – раздражают нас, вгоняют в депрессию. Мы бунтуем, рвем все в великолепном порыве – и первые падаем под бременем одиночества и пустоты нового, якобы желанного мира. Его надо заполнить, монотонно и педантично трудиться – а это получается у нас хуже всего. Нам нужны бури и скорби – но всегда с позитивным результатом. Нам нужны только яркие и скорые победы. Поражений и ничьих мы не переносим. Можно обратить поражение и ничью в победу, сделать выводы, изменить что-то в себе или в очертании места. Но на это нет сил, нет мужества, нет терпения. Это все слишком долго, сопряжено с отказом от любимых догм и любимых привычек, с трансформацией личности, насилием над душевными струнами. Пусть лира лучше звенит в отчаянии, покаянии, даже презрении к себе – но не простаивает, не заменяется, скажем, на электропаяльник.

Поэтому лучше спиться и погибнуть, чем согласиться на вариант, где твое «я» не стоит в иерархии мира на первом месте, пусть лишь в твоих глазах. Ты должен ощущать себя царем и богом, даже свергнутым, развенчанным или тайным, никому до поры неизвестным. Но лишь это ощущение дает тебе санкцию на жизнь. Иначе жить не стоит совсем. Жить как все или, что еще хуже, быть как все – вот самое страшное проклятие неизвестного творца! Ибо известный, признанный творец – и так живет не «как все». Это уже не его проблемы. Его и ничтожно упавшего – подберут, простят и утешут.

Так выпьем же за то, чтобы наши амбиции всегда совпадали с нашими возможностями! Впрочем, не исключено, что для самых великих амбиций на этой маленькой земле вообще не предусмотрено подходящих возможностей. И людям с такими требованиями – лучше умереть в колыбели.

Имя твое неизвестно, подвиг твой неочевиден.

Женщина стремится целиком перейти в красоту – почти без всякого намека на рефлексию. Если цель поставлена и достигнута – к чему еще париться?

Правда, то, что женщина понимает под красотой – весьма специфично. Накрашенные ногти на руках и ногах, блестящие украшения в разных частях тела, раскрашенное лицо и глаза, вечно перекрашиваемые волосы в немыслимых прическах, яркая, бросающаяся в глаза одежда, диких, каждый год меняемых фасонов, камуфлирующая недостатки формы ее носителя, либо, напротив, как ящик динамита, акцентирующая то, где как бы скрывается самая погибель, высокие каблуки, опасные и вредные, зато уравнивающие в росте с потенциальным противником и жертвой… В довершение – мощное облако приторных духов.

Эта «красота» нелепа и ненатуральна. Есть соблазн обобщить, что женщина вообще ненатуральна и притворна до кончиков своих длинных отманикюренных ногтей. Она хочет выдать себя за что-то другое, чем есть на самом деле. Часто даже в своих собственных глазах быть улучшенным комплиментарным портретом самой себя, соответствовать хоть в малой степени невесть откуда взятому канону «красоты».

Смерть существует, чтобы мы любили друг друга. Наличие смерти, то есть предела, заставляет ценить то, что находится в этих границах. Чем короче фильм, тем важнее в нем каждая сцена. Чем меньше войско, тем ценнее в нем в каждый воин. Мы любим, потому что мы не бессмертны.

Было б славно, если б на скорбном этом одре, как Эдип перед смертью (в интерпретации Камю) – сказать себе, что все хорошо. Все хорошо… и нормально – и больше не цепляться за эту жизнь. Но освободить свое измученное и бесполезное тело – ради того нового, что еще может у тебя быть. Ну, да, это путешествие будет специфическим и наглухо без возврата. Что ж, надо сказать себе, что эта пьеса закончена, я сделал все, что мог  и, «Коль хорошо сыграли мы, похлопайте и проводите добрым нас напутствием», – как говори император Август перед смертью… Не исключено, что не будет больше ничего, – а, может, будет что-то, никогда не виденное. В любом случае, бунтуешь ты или смиряешься, то, что будет – будет неизбежно. Небытие или какое-то особое «бытие», внеличностное и не имеющее никакого касательства к твоему «я», которое целиком создали эти земные условия. «Я» умрет как и тело. Но, может быть, останется что-то, что было в «я» до «я», и что сохранится и после его уничтожения.

Разве не интересно перейти в это новое «что-то», тем более, когда и вариантов других нет?..

…Ништяк так рассуждать, когда сам не лежишь на этом одре. Да и прими ты это рассуждение за путеводную истину – что толку, если и тело и мозг тебе уже не послушны? А агония длится по своим неисповедимым физиологическим законам, не спрашивая и не интересуясь твоим мнением. Тебе и самому уже не видно, вечер теперь или утро, и что за люди стоят с бессонными лицами над твоей постелью. Тебя, собственно, уже нет. Есть лишь твоя упорно сопротивляющаяся плоть, истончившаяся, полуразвалившаяся оболочка, страдающая непонятно зачем, стихийно и слепо. И никто не знает, сколько она протянет. Но и за эту тень тебя твои близкие костьми лягут, а медики их поддержат.

Во всяком случае, это самортизирует скорбь расставания с тобой. Прощание выйдет растянутым, как сама жизнь, и, как ни цинично, едва не желанным. Когда ты, «новый», умирающий и ужасный – заступил на место воспоминаний о себе прежнем, сильном и прекрасном. Этот «новый и ужасный» умер – что ж, таков закон природы.

Когда внезапно умирает человек, полный сил и свежих ярких воспоминаний о нем – вот трагедия! Ибо его исчезновение словно выбивает из-под тебя ступеньку. Не милосерднее ли уходить долго и мучительно для тех, кто тебя любит?

В конце концов, мы все через это пройдем. Но я все же предпочел бы быстро и сразу, оставшись в памяти сильным и красивым. А там как положит Господь Юпитер.

Этот до некоторой степени нелепый разговор произошел не так давно в Дорохово с местными попами. Один из них (о. Флибустьер) заявил, что музыка, игравшая на веранде, где мы сидели (а играл виниловый Pink Floyd «Animals»), такая растакая устаревшая, что ее слушают теперь одни маргиналы. А нормальные ребята слушают «хаус» или еще какую-то хрень. Поп этот был, понятно, тоже из этих нормальных ребят.

На наезд я возразил, что все великое в мире делают маргиналы. Странно не знать это попам, чей экклезиастический Патрон был в своей земной жизни этим самым в высочайшей степени. Поп дал вдруг строгача и предложил мне найти другие примеры. Ибо всуе о своем Патроне он рассуждать не собирался. И я нашел: Сократ и Диоген. Да, блин, об этом же говорил Ницше, что все новое ходит на слабых ногах. А, слегка перефразировав Терьяра де Шардена, легко понять, что современность никогда не замечает росток чего-то действительно нового, этого гадкого утенка, который потом перевернет мир – иначе задушила бы его в колыбели. Кто мог предположить, что поход юного царя мелкого северобалканского царства с горсткой воинов – окончит существование династий могущественных тысячелетних царств, перевернет весь ход вещей известной на тот момент Ойкумены, – и приведет к созданию великой эллинистической империи? В рамках которой лишь и мог появиться и осуществиться все тот же приснопамятный Патрон и его учение… Кто мог предположить, что несколько нищих, по нерадивости верноподданных слуг случайно увиденных молодым царевичем одного из Индийских царств на стогнах родного города – приведут к созданию новой мировой религии? Кто мог предвидеть, что аккорды рок-н-ролла уже на нашей памяти сыграют роль одного из главных могильщиков великой Империи, которую никогда бы не взяли ни лучшие танки, ни мощнейшие ракеты? А кто сыграл эти аккорды? – вчерашние маргиналы, объявленные на своей родине Пятой колонной той самой Империи, в крахе которой, сами того не ведая, они приняли такое активное участие! А кто пропагандировал эти идеи на просторах ныне почившей Империи? – да мы и пропагандировали, Пятая колонна, маргиналы…

Кто такой маргинал? – тот самый камень, отвергнутый строителями, который со временем окажется главою угла. Это те самые 5%, которые очень скоро изменят жизнь 95, хотят они этого или нет. И это обязательно случится, потому что лишь вызов, отчаяние и гениальность делают из небывшего существующее.

Наверное, творец должен быть по изначальной задумке Провидения изгоем: «евреем», «педерастом», иметь мучительный детский опыт – в семье, школе, внутри своей больной плоти… Он с ранних лет должен заглядывать в подвал, откуда от обиды или боли не хочется выходить. И при этом не иметь ни советчиков, ни помощи, искать дорогу оттуда самому, создавать свой собственный мир, свою неприкосновенную летающую тарелку. Действительность должна быть возведена в квадрат культурой и вдохновением, чтобы удовлетворить его. Реальность, которую сделали из нее люди – недостойная материя для его упований и амбиций. Как абсолютный революционер – он требует невозможного на пределе существования самого себя и мира. Мир уже создан и есть, зачем его повторять? Стоит делать лишь то, что может нас спасти.

Именно этот, ниоткуда не заимствованный мир, этот взгляд, вскользь и выше, – может стать потом интересным для зрителя/читателя.