Есть, наверное, смысл, чтобы самые красивые места считать святыми. Ставить кресты или вешать лоскуточки. Это наше коллективное "место силы". Святость в красоте. Красота свята, как что-то загадочное, нечеловеческое и исключительное. Было б больше красоты – был бы другой мир. Спасет ли она его? Увы, ибо ограничены ее запасы, словно золота в подвалах Центробанка. Как нельзя сделать всех богатыми и выдать всем бессрочные кредиты, так проблематично дать всем необходимый запас красоты. Даже той, что эта, в здешней самостийной доморощенной нашей Калифорнии…

Прикоснуться к камням,
Теплым от солнца,
Посмотреть сквозь листву
На сплошное небо,
Синее, как доска объявлений,
На которой написана истина
И след самолета,
Запомнить этот цвет,
Неба, листвы, камней,
Яркий, как краски треченто,
И дымный ветер,
Качающий кипарисы –
В своем одиночестве,
Огромном, как море.

Я сижу в своем саду, горит светильник.
  Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
  лишь согласное гуденье насекомых.

Да, вот все так и случилось. Плюс – небольшой фон в виде King Crimson со второго этажа.
Это в первый раз за год, когда дом пуст – сам себе не верю. И не скажу, чтобы я был не рад этому. Полная луна сквозь листву, стрекот цикад, дым благовоний плывет мимо свечи. И бутылка инкерманского вина. Есть что покурить, но не хочется.
Полагаю, автор стихов лишь воображал свой идеал. Ну, а мы, авторы других стихов, будем его осуществлять.

Свет луны над мысом Фиолент.
Я чуть-чуть приподымусь с колен.
Я почти убит, почти лежу,
Я мечты нигде не нахожу.

Слишком стар для счастья и игры,
Лишь минутой, покурив травы,
Лишь обняв Марию, в час, когда
Ночь стоит без края, как беда.

Посидеть, погладить вдоль спины
И умчаться в сторону луны.

 

Для людей, проведших весь год в городе (за учебой в колледже, на службе в офисе, банке, фирме, школе, галере того или иного самоосуществления или материального выживания) Пустые Холмы, Шипот – как возвращение к жизни. Но я-то жил совсем по-другому, у меня и бытие было не-московское, и общение. Я совсем не нуждаюсь в этих допингах. Хотя на 1 июня я собираюсь пойти, не исключено, что в последний раз, хотя, кто знает?
Все это кажется однодневным театром для затворников. Которые не решаются убежать. И придумали для себя такую иллюзию свободы и полноты жизни. С моего холма (обрыва) это не впечатляет. Здесь я не вижу ни одного прорыва, но только имитацию. Те или иные красивые ракурсы самообмана. Желание ненадолго воскресить в себе идеалиста и в корректных формах сойти с ума – в толпе таких же сообезумивших. Никто из них не покончил с Вавилоном и даже не собирается это делать, потому что вся их жизнь целиком от него зависит. Поэтому такие яркие краски, такое избыточное шоу: обман (хотя бы внешне) должен быть достоин той Утопии, несбыточную мечту о которой он призван утолить, которая никогда не будет построена. О которой приятно пару дней помечтать на той или иной поляне, благо, это нас ни к чему не обязывает…
Суждение, может, несколько резкое, но в нем нет высокомерия. Мне отрадно, что есть хоть такой оттяг, и горько мне, горько, что это лишь допинг…

 

Везде, говорят, кризис, а в Севасте все строится со страшной силой. Даже нашлись деньги на ремонт этого самого Парка Победы. Вероятно, это оттого, что Севаст, по некоторым сведениям, самый крутой в Украине по темпам всякого там роста. Вот куда угораздило попасть. А недавно был в полной заднице и депресняке. 
Но в целом – это совершенно девственная земля. Тут есть лишь море, руины и некоторое количество сидящих на них симпатичных рож, обдуваемых ветром. С одной мыслью на челе: чем бы заняться и куда бы тусануть? Потому что тут нет ничего: ни нормальных клубов, ни приличного радио, не говоря про телевидение, газет, журналов… Пара неплохих художников, чуть больше музыкантов, которым негде играть и выставляться. Огромные возможности для любой инициативы. Был бы помоложе и понаивнее – сделал бы тут революцию. Но, ладно, и так сойдет. 

Несколько фото.



( См. еще... )
 
 

Быть счастливым – это видеть мир стереоскопически. То есть своими глазами и глазами возможного наблюдателя, тебя самого, глядящего сюда из будущего, твоего приятеля, какого-нибудь читателя твоих или чужих мемуаров. Он, это отдаленный гипотетический зритель, смотрит на нас теперешних, пьющих вино на залитом солнцем берегу южного моря, будто бы в Калифорнии на пляже, трех вольных охламонов и девушку, словно героев фильма или романа, который о нас напишет какой-нибудь будущий Фитцджеральд, и воображает, как мы должны быть счастливы!
Я, кстати, неоднократно сидел в Калифорнии на пляже – и никакого счастья не испытывал… Вот об этом и речь.
Мы словно смотрим на мир одним глазом. И этот глаз видит жизнь опасной, подозрительной, ждет подвоха, всегда на боевом посту. Он весь сосредоточен на всем твоем теперь, что с тобой в данную минуту происходит, поэтому ты не можешь быть счастлив, но в лучшем случае убежден в надежности тылов. У тебя нет дистанции, нет объема, нет подлинной информации о мире.
Но если есть второй наблюдатель, который наблюдает наблюдателя и его жизнь, он видит, как все есть на самом деле. И что на самом деле – все хорошо, и твое положение, какие не были бы у тебя дырявые тылы, просто отлично – поэтому есть все основания быть счастливым.
Появлению такого наблюдателя, хитрости увидеть свою жизнь в виде возможного романа или кино – способствуют разные вещи, даже хорошая прогулка. Или умеренные дозы алкоголя. Но лучше всего, конечно, ядреный хиппийский тютюн.

 

Полувыдуманный и очень случайно появившийся в моей жизни Фиолент напоминает мне вовсе выдуманный Фиальт. Как известно, последняя часть полусновидческого слова восходит (по признанию автора) к находящейся под боком Ялте. Первая же часть происходит от названия цветка, по неизвестной причине связанного с яростью. Но именно так звался мой мыс по-итальянски (один из вариантов этимологии). Он и теперь сиренево-фиолетов в заходящем над морем солнце. "Фиолетовый Фиолент…"
Солнце. Вот, что важно здесь. Нигде я не видел столько солнца. Близость моря смягчает любой холод. Море действует как огромный кондиционер или аккумулятор тепла. В Симферополе, в 70 километрах, может быть - 10, тут будет 0. Так же как и в Ялте.
Первый год в новом месте – самый яркий и самый информативный. Самый грубый и глубокий по постижению неизвестной реальности. Другие такими уже не будут (если будут другие). Все будет спокойнее и привычнее. Я всегда любил жить за городом, наблюдать смену времен года, этот мистический процесс умирания и возрождения природы – из-за чего у нас все мифы и вся религия.
Я ценю любую возможность вырваться из Вавилона, где нет погоды, нет климата, где все искусственно, как обряд похорон. Я не хочу умирать в этой барокамере. Я хочу умереть на свежем воздухе, наблюдая незагороженный от меня горизонт и садящееся солнце. Я не хочу делить это с толпами других.
Странно, но глубоко внутри – я не человек города. Человеку города его среда естественна, он не задумается, что все время живет в чужой, искаженной, искусственной среде. При этом я могу понять прелесть города, эту концентрацию сил и информации. Фиг знает, может у меня вдоволь собственных сил и собственной шизы, чтобы подкачиваться из этого источника? Хотя я все равно много беру из него – и теперь это гораздо проще даже на расстоянии…
Печной запах в ночном воздухе, как в Псебае или в зимнем Батуми. Я никогда не был здесь в феврале, и местные всячески пугали меня этим месяцем. И что: это совершенно весенний месяц, со средней температурой днем + 10. Зато все основные ветры, штормы и дожди здесь приходятся на это месяц. Хотя и дождей было два или три. На 23 февраля тут традиционно высаживают картошку. Культура хорошая, хоть и не конопля. После 10 января здесь ни разу не было минусовой температуры.
Когда-то я мечтал прожит здесь год. Я приезжал сюда в разное время года, и в любое время года это место нравилось мне. И я был уверен, что все: "не в этой жизни". Однако я стою над морем и смотрю, как Сириус и Орион пересекают ночное небо.

 

Вчера ехал с Котом из школы – и мчащееся впереди такси с полдороги до моего дома сбило собаку. Удар, короткий взвизг и летящее в свете фар тело. Таксист, падла, даже не притормозил, не попытался хоть на метр свернуть, и ухреначил дальше как ни в чем не бывало.
От удара пса отбросило на противоположную обочину. Он был теплый, совсем как живой, но сердце не билось. Во рту – кость, которую он нес (чуть не написал: детям в нору, голодной подруге, но я не Андерсен).
А ночью смотрели "Psych-Out" с Николсоном, 68 год, где в конце насмерть сбивают хиппаря в хайратнике. И М. рассказала, что везший ее в Судак рабочий сказал, что у него сегодня плохой день: он первый раз в жизни сбил на машине живое существо, белку. Такая вот синхронизация…
Сегодня я снова ехал с Котом из школы: собака все лежит на обочине. Представил, как каждый день буду ездить мимо нее, а она будет разлагаться, потому что всем насрать… Поэтому довез Кота, взял из дома лопату и вернулся. Трудно хоронить в крымской земле, тут мотыга нужна, а не лопата. Сплошные камни. Другие деревья сажают, а я могилы рою. И собачка-то такая довольно большая попалась, и лапы застыли, не согнуть. В зубах все торчит эта кость, что песик нес куда-то. Так с ней и умер. С ней и похоронил.

 

Некоторые люди признаются, что завидуют мне. То есть моему месту пребывания. Попробую объяснить: прелесть места – это миф. Всякая земля – это реальность. А каждая реальность равна самой себе. То есть начинена равным количеством благ и обломов. Выигрываешь в одном, проигрываешь в другом. Решить проблемы, обрести счастье за счет географии – невозможно. Когда-то я думал, что достаточно каждый день видеть из окна море, дышать этим воздухом – и всё, мы всех победили! Но очень скоро это становится банальностью, некой привычной и невозбуждающей картинкой. Все это напоминает эволюцию любви.
Лишь со стороны и издалека кажется, что вот тут-то я мог бы словить искомую гармонию. Искомая гармония есть лишь в Элизиуме, а у нас только твердь под ногами, ветер, холод, неадекватные и недалекие люди. Явления и формы природы оказывают на нас не такое уж большое влияние. То есть – явления природы в основе своей так или иначе негативны с точки зрения человека, поэтому он и создал цивилизацию, иначе: вторую среду, то, что обезопашивает, изолирует его от первой.
Зачем же тогда люди меняют места? Наверное, затем, зачем и пьют. Эти "инъекции" что-то меняют в голове, блокируют какие-то болевые точки. Это стимулирует организм к борьбе, замедляет деградацию.
Юг, север – суть не меняется. Надо меньше рубить дров и прокапывать дорожек через снег. Но и тут и там можно быть счастливым или страдать. И тут и там можно слушать Crimson и читать Достоевского, улетать интеллектом в небеса, дышать свободой.
Предпочтение "южного (средиземноморского) мифа" – чистая вкусовщина. Попытка исчерпать иллюзию. "Умереть можно в любом состоянии" – как-то так сказал Блок (нет под рукой справочной литературы).

 

 

Первое – это просто нейтральное повседневное состояние, как повседневная одежда. Не спрашивай зачем, но ты родился, чтобы умереть, и тебе надо чем-то заполнить промежуток между этими двумя точками. Легче всего заполнить его работой, тусовкой, конфликтами – и нехитрым отдыхом от всего этого. Это состояние борьбы, опасности, обид и безразличия. Ты ощущаешь себя в мире как чужеродный зверь под хмурым небом, и при этом легко миришься с сим фактом. Ты научаешься не думать об этом, у тебя много дел. 

Но иногда, о! пункт два: счастье!
Ощущение счастья – словно видение чего-то давнего и прекрасного, чего-то "базового", что близко какой-то "сути". А что ближе к сути, чем то, что было в детстве, что, может быть, вообще было, а тебя подпустило только как свидетеля? Что ты наследуешь по какой-то воле рока, неведомому тебе провиденциальному смыслу. Все складывается само, подводит тебя к ответу. И ты видишь самую обычную, в другое время не обладающую никакими мистическими качествами вещь, – и вдруг ты понимаешь, что счастлив или понимаешь, что такое счастье. Какие-нибудь капли на стекле в свете фонаря. Так Рамакришна впал в экстаз от видения пролетающих в грозовом небе журавлей. 
Ходя по поселку ночью в специально подготовленном состоянии сознания – воспринимал мир так, как он есть, словно в озарении, то есть правильно. Как воспринимал его в детстве, когда каждое горящее окно было твоим другом. И все равно, какая погода, потому что не хочешь менять это место ни на какое другое. Относительно чужое место вдруг становится родным, будто всегда его видел, всегда тут жил. 
Такое настроение, это состояние беззаботности – еще, может, и не счастье, но ощущение, что вся действительность – правильна. Что жизнь – осмыслена, а не есть случайность и голый произвол, который ты настойчиво длишь и защищаешь, чтобы не то кому-то что-то доказать, не то не повеситься. Ты слит с действительностью, ты не воюешь с ней – и потому свободен. 
И тогда творчество прет из тебя, как дождь из тучи…

А иногда, увы, пункт три: отчаяние.
Отчаяние иногда очень продуктивно, как и счастье. От него тоже прет поток слов и образов. Ты не слит с реальностью, она совершенно безразлична тебе, ты больше не воспринимаешь ее как что-то существенное. Взгляд сосредоточен в одной точке, бритвенно остр и распарывает действительность, словно нож. Ты опять свободен, совершенно ужасной свободой. И поэтому гениален. Как бы не ужасно было то, что ты делаешь. Кому-то это состояние знакомо лучше всего.

(В одном из своих трипов я увидел другого свидетеля, который смотрит на этого, здешнего, смотрит как бы с той стороны зеркала. Свидетеля или наблюдателя, напоминавшего ОНО Фрейда, но в каком-то более личностном варианте. Мир психики бесконечен, как бесконечно то, чем она должна овладеть. Назвать ли это четвертым состоянием? Полагаю – так.)



 

Существует русский "северный" миф. Он включает в себя перечень некоторых жизненных ценностей и жизненных радостей, свойственному этому (северному) образу жизни. Как то: общение, горячий чай, водка, разговоры про футбол, шашлык, баня, рыбалка. Борщ, уха и грибной суп. Это тотальное веселье, что бы ни было за окном: дождь, зимняя вьюга, кризис, катастрофы… Если у тебя много друзей, водки и хорошей закуски – все в порядке! Русский человек должен быть подвижным экстравертом, он не должен дать себе замерзнуть.
В этой среде положено быть православным, опять же – чтобы разделять общие ценности, запреты, радости, вписываться в общий календарь. Оправдывать запросы. Потому что тут не положено быть одному. Один ты погибнешь, – если не физически, то душевно точно.
Собственно, это не миф, а модель поведения и отношения к миру. На севере люди дружнее, теснее, веселее. Они придумали много забав, чтобы коротать долгие зимы и терпеть плохую погоду (телевидение и политика – еще не самые главные из них). Плохая погода, зато горячее сердце, веселье, искрящаяся водка! 
Но я не могу пить столько водки! И я не фанат футбола. Главное: все это мне приелось. А было время: мучил себя по чужому подобью, даже отыграл часть положенного мифа, греясь под его низким солнцем в тучках. 
И в качестве альтернативы изобрел "южный" миф. Он более культурен, аллюзивен, более эгоцентричен, вместо водки и пива, тут вино (а вместо сливочного масла – растительное, если использовать известную дифференциацию). Здесь наслаждаются красотой, как гурманы наслаждаются вареньем. Тут можно быть одному, почти не тратя сил на поддержание жизни. Тут не оправдывают обилием труда и холода – обильные возлияния. Тут не лечат экстремальность – экстримом. Тут приветствуются экзотические учения и психоделические эксперименты. 
Северный миф безжалостен и брутален. Южный – изнежен и медитативен. Северный – сбивает людей в тесных помещениях. Южный – возвращает им небо и ветер. 

Утром снег не растаял, а покрывал сад ровным слоем см на десять. Яркое солнце в насыщенно голубом небе. Юкка под снегом, как пальма. Согнутые от снега кипарисы. На солнечной стороне в тени + 4, на северной - 1. Невыносимо сверкающее в море солнце. Нехилые валы бьют в берег. Скидывал снег с крыши в розы. Впрочем, его было не очень много, а солнце надо мной очень жаркое. Тут и чуваки пришли с моря.
Одно из главных хипповых достоинств: уметь жить в любых условиях. То есть спать. Свет, музыка, разговоры, дети на голове, крики… все по хрену! Даже если "кровать" на полу. И уже все равно, какой час дня, ибо для сна, для бодрствования – подходит любой. Варкан додумался уйти спать в сад на достархан. Гвозди бы делать из этих людей. Ему бы спальники проверять на теплостойкость!
Слабости, однако, есть у всех. Варкан говорит, что не может больше столько курить. 
– Да ведь и я теперь не затягиваюсь, как Клинтон, – отвечаю. – Даже слоган придумал: "Хочешь стать президентом, кури не затягиваясь!"
Но сегодня совсем другой вечер, чем вчера. Да и детей в доме больше нет. Предложил Варкану и Бризу притащить мешок угля из сарая. Местные считают, что на зиму хватает двух кубов дров. Не знаю, что у них за дома, и к какой температуре в них они привыкли, но мне не хватит и четырех, плюс 300-400 кг угля. И это в очень (на мой взгляд) утепленном доме. 
Вечером смотрели фильм о "Rolling Stones", что на днях дали Умка и Боря, "Сocksuckerblues". Самый объективный фильм о тяжелой жизни рок-звезды. Когда и на сцену не выйдешь без макияжа, как у Пугачевой. Весь успех продуман и создан. Стоит больших денег. И отдачи тоже. Можно позавидовать, как много публики вокруг тебя крутится: визажистов, механиков, инженеров, герлов разных, менеджеров, журналистов… Какие толпы рабочих твоего успеха! 
Но и они сами, роллинги, горят, блин, на пределе куража! Это сжигает. Собственно, весь фильм о том, что делать великое можно только, сжигая себя душевно и физически. Истина банальная, но верная. Ничего взамен, кроме славы и хороших отелей. Готовых на все восхитительных группис (что все только осложняет). Готов ты так собой жертвовать? 
И когда ты так славно начал изничтожать себя – ты начинаешь искать допинги (так как человеку быть героем, святым и звездой без допингов не под силу), пытаясь опереться на них, как на палку. А это не палка, это вилы. Они пронзают, но некоторое время ты на них опираешься, держишься, кровь сочится, а ты поешь, сочиняешь что-то, кричишь… Но потом – все, они пронзают насквозь – и финиш. 
Хорошо, что нам это не грозит. 
Ночью уже плюс, зима кончилась. 

Этих дней боишься: не уроним ли идеи? За зимние праздники, начиная с католического Рождества, тут побывало изрядное количество людей. И даже детей! Понимаю продвинутых эзотерических гуру, которые не допускают в своем доме детей. Это похлеще бухла и драгов. Как хорош минималистский путь: рис, зеленый чай, церемонии, музыка, разговоры на возвышенные темы и благовония!.. Пить нельзя, курить – на улицу, наркотики – по особому благословению. Мясо, дети, животные! – свят, свят! Но у нас, тяжелых творцов, гуманистов и революционеров – так не получается. Надрыв, скандал, (головная) боль – органичны нам, как холод и дождь за окном. Мы не поставим свое удовольствие выше бардака, где все всегда непредсказуемо и, потому, интересно. Хотя иногда напоминает пьяную драку.
А сегодня ночью настоящая метель, какой я еще здесь не видел. Крым стал отчетливо напоминать Стамбул Орхана Памука. Наверное, и Россию тоже. Фотоприспособление может теперь только снимать кино, а выкладывать это я не умею. Так что поверьте на слово, как тут красиво!
Все выложенное – снято на чужие фото.





( Смотреть дальше... )

 
 
Все почему-то думают, что Крым – это вечное тепло, и мчатся сюда как бы на юг справлять НГ. Сам таким был. "О, этот юг, о, эта Ницца!.." – с этими словами я вошел вчера к Боре и Умке. На улице - 4, ночью стало - 8. В бассейне двухсантиметровый лед, хоть на коньках катайся. Даже машина отказывается работать в таких условиях. Снега, впрочем, нет, поэтому гололеда тоже. Участковый из бориного дома предлагает поставить севший аккумулятор к себе в квартиру на зарядку. И – я примирен с отечеством моим.
Тем не менее, некоторые потащились отмечать НГ на Мангуп. Ибо должно быть у человека место, в которое он верит как в воплощение земного рая, и улыбается, слыша заветное имя, словно имя любимого человека. Тут исполняются мечты, тут природа не насилует, но вдохновляет тебя.
То, что в 70-е – 80-е казалось несбыточной мечтой, гнездо хиппаря в Крыму, теперь вполне осуществимо, – чтобы миф о хиппи совпал с мифом о Крыме, и в таком двойном наложении (в виде теперь уже мифа о русской Калифорнии) породил, может быть, что-то реальное. Надо уметь мечтать, ибо это начало пути к победе.
Русский юг это, увы, тоже север, хотя в настоящей Ницце теперь тоже не сладко (как там бедный бездомный Ришелье?). Да и в Сан-Франциско теперь не сахар. Чтобы удостовериться, достаточно заглянуть на любой погодный сайт.
Впрочем, гнездо хиппаря это уже не миф о волшебной пещере, их тут даже несколько (гнезд, пещер), и с каждым годом становится больше. Поэтому: с наступающим! Прогресс (духа) не остановить, поэтому каждый год приближает нас к земному раю, пусть любая индивидуальная жизнь редко подтверждает это.

 

За отрывочно проведенные здесь годы я вроде бы хорошо изучил местность, но, оказывается, бесконечно поверхностно. Лишь теперь я стал набрасывать частую сеть, пытаясь выловить не самых крупных, но зато и неожиданных рыб – и хожу туда, где никогда не был.( Читать и смотреть дальше... )

Не был тут больше месяца. Увы, я уже повторяю местных: чего ходить-то, когда оно и так все время тут? Не думал, что так будет. Вообще, все немного иначе, чем виделось из Москвы.
Странно, море еще больше отступило от берега. С каждым годом уровень его все падает, а наш пляж расширяется (верно, чтобы принять новых отдыхающих). Там, где была вода, теперь можно спокойно идти.
Впрочем, тут нет ничего нового: во времена древних греков уровень Черного моря был на четыре метра ниже. Теперь, значит, на три.
Отдыхающих тут теперь нет, да и вообще никого нет. Природа существует для меня одного. Тут все принадлежит мне: море, камни, горы. У меня практически нет конкурентов. В Москве за дерьмецо ничтожной ценности дерутся сто человек, а тут тепло (относительно) и красиво, и даже не видно того, кого можно было бы отпихнуть локтем.
В Москве чувствуешь себя, как на гладиаторской арене, где все собрались или победить или погибнуть. И ты не понимаешь, что ты тут делаешь, среди грязи и слюней: не то смотришь с трибуны, не то сам ползешь по арене, где тебя всякий миг могут раздавить, как микроба. Москва – это русский Нью-Йорк худшего периода его расцвета.
В Севастополе несравненно спокойнее и лучше дышится. Впрочем: "Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…" Но мне что-то хочется от этих боев отдохнуть…

 

Каждый день делаю свою пещеру, внутри или снаружи. Даже ночью, при свете фонаря (дни-то коротки), можно сказать на слух. Была у нас с Сентябрем и ДЕнисом такая бригада – ночных шпаклевщиков. Работали не ради денег, а ради совести. Пусть будет стыдно тому, кто плохо подумает о качестве, хотя не оно было главным. Главным были философские беседы, происходившие в это время. Такие университеты на стремянке с дрелью и шпателем (и верною пилою). Продолжавшиеся и после обеда в 8 вечера.
В общем, пытаюсь исправить весь этот обветшалый совковый ужас, сколотить этот ужас чуть правильней и удобней, мучаясь в поисках дешевых и нестандартных решений. Лишь тут, где мне хотелось бы остаться надолго, понимаю, что дом – это не крыша от дождя. Это до некоторой степени продолжение тебя, это воплотившаяся медитация о правде (пафосно).

Вот, чего я хочу уже так давно, и к чему я почти приблизился: не жить больше чужой жизнью, в кем-то выдуманных для меня и навязанных обстоятельствах, не быть функцией чужой реальности. Хочется управлять своей действительностью, а не подстраиваться под некую заданность (придуманную для нас нашими антиподами, как говорит дурачок Владимир Мегре). Пусть всегда "подстраивался" кривовато, через бунт и с вызовом, будто надеясь, что могу произвести тут революцию и все изменить под себя. Это смешной самообман. Можно всю жизнь посвятить войне с пигмеями и журавлями, стрелять в солнце – и считать, что занимаешься делом. То есть выкроить свой (протестный) уголок в Комбинате, жизнь вне которого страшит больше, чем все зло Комбината. Твоя собственная жизнь есть реальность, к которой ты даже не приблизился, вставляя ее в ту или другую парадигму существования.
И вот я почти вырвался из плена (с комической гордостью). А насколько – будет ясно чуть позже.

 

Поездка в поезде лишена прежней экзотики: уже нет того экстремального сна под полками, прогибающимися от мешков с грецкими орехами или редиской, дабл хоть и закрыт, но лишь потому, что в нем кончилась вода, а не из-за того, что проводники в нем везут картошку. Не бегают полоумные коммивояжеры с огромными сумками, пытающиеся поставить их тебе на голову, не ходят сплошным потоком торговцы всем и вся (хотя, конечно, все равно ходят) – и даже в вагоне есть свет. Тогда зрелище вагона вызывало боль, теперь – лишь легкое презрение.
Первое ощущение от Вавилона, такое дежавю: здесь я уже бывал! В этом есть смысл: приезжать раз в три месяца на неделю и снимать все сливки. Москва совсем не была противна, как я опасался. Да и снега в ней нет. Глядел на все как бы со стороны, как экскурсант в чужом городе. Тутошняя жизнь не видела во мне конкурента, поэтому отдавалась легко и с песней. Я был свободен от нее, и поэтому она тоже была другая. Я даже спешил уехать, чтобы не привыкать. А то ведь промедлишь: и вот он, зов роботов. Для недавно переломавшегося – соблазны особо опасны. Тем более, когда зверь вновь кажется ласковым и нехищным, и послушно жмется к ноге.

 

Жизнь в Москве отсюда кажется бесконечным сражением и психической атакой через минное поле. И чего ради? Ради того, чтобы после hard day иметь сладкую night. Например, в каком-нибудь клубе или на концерте. И этих концертов становится все больше и больше (могу судить по рекламе в моем ЖЖ) – чтобы компенсировать (уже почти предельный) загруз мозга. Чтобы жизнь в Вавилоне казалась краше, казалась сносной. И через эту иллюзию привязать тебя к нему дополнительно. Потому что: плохо, зато – концерт, зато то, другое, пятое и десятое, замкнутый круг. Чем хуже в Вавилоне, тем больше ништяков в него выбрасывается (с самолетов). Чем больше ништяков, тем труднее соскочить. Ты требуешь ништяков – и тебе их дают: бери, бери! – мы еще привезем, только не убегай! Ты не можешь без нас, а мы не можем без тебя. Вот взаимовыгодный симбиоз.
И лишь когда уже никакой кайф не действует, а зеленые очки не помогают, – тогда берешь свою котомку, копейку денег и бредешь к убогому шалашу в далеком суровом краю. (Так и писали наши искусствоведы про картины Волошина: "краски суровой Киммерии".)