***

Плохих поэтов жребий не страшит,

И труд любой снести готовы даром!

Большой поэт стихом не дорожит,

А то богов клянет за их подарок.

Он любит женщин больше, чем успех,

Он мчится в Яр, к цыганам иль на танцы

В дворец, бранится и ругает всех,

Чтоб жизнь прожить, как завещал Гораций,

Легендой стать при жизни, чтоб потом

Слать в город, славный почтой и церквями:

Не дай вам Бог идти моим путем,

"Писать стихи, да ссориться с царями".*

____________________

* Пушкин – Н.Н. Пушкиной, 20-22 апр. 1834 г.

<91>

Катулл измученный, оставь свои бредни:

Ведь то что сгинуло, пора считать мертвым.

Сияло некогда и для тебя солнце,

Когда ты хаживал, куда вела дева,

Тобой любимая, как ни одна в мире.

Забавы были там, которых ты жаждал,

Приятные – о да, – и для твоей милой,

Сияло некогда и для тебя солнце,

Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.

Так отступись и ты! Не мчись за не следом,

Будь мужествен и тверд перенося муки.

Прощай же, милая! Катулл сама твердость.

Не будет он, стеная, за тобой гнаться.

Но ты, несчастная, не раз о нем вспомнишь.

Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?

Кому покажешься прекрасней всех женщин?

Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?

Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?

А ты, Катулл, терпи! Пребудь, Катулл, твердым!

Выражаю благодарность питерской Маше Базуновой за то, что много лет назад она невзначай «подарила» мне это стихотворение в наилучшем переводе Шервинского. А такое абсурдное дело, как перевод стихов – целиком ложится на совесть переводчика.

***

До того, как водкою

Напились мужи,

Здесь валютой ходкою

Измеряют жизнь.

С утра беззаботного

Меж колес машин

Дворники работают –

Значит, город жив.

Тратят вечность поровну

Над землей пустой

В небе пара воронов,

Строящих гнездо.

Будем во все стороны

Тратить вечность вновь,

Будто тоже вороны

И сильна любовь.

<97>

***

Я рожден для нищеты,

Я рожден для правоты,

Я рожден для голода,

Я рожден для города,

Я рожден для прямоты,

Я рожден для пустоты,

Я рожден для пряности,

Я рожден для драности,

Я рожден для сладости,

Я рожден для радости,

Я рожден для бороды,

Я рожден для пестроты,

Я рожден для смутного,

Я рожден для путного,

Я рожден для белого,

Я рожден для целого,

Я рожден для плавного,

Я рожден для главного,

Я рожден для колышка,

Я рожден для солнышка,

Я рожден для моего,

Я рожден для ничего!

Ночи, как водки, осталось еще до утра

На полстакана, и надо поспать, а иначе…

Ну-ка, попробуй, как дух без кола, без двора –

В тихих озерах проплыть на приятельской даче.

Ночи бульдожьей не хватит, и скоро врачи

По коридору пройдут, прогрохочет тележка.

Жизнь уходящая бредит и стонет, кричит, –

И я бегу, пограничник, устроить задержку

Груза болящего в чьи-то глухие поля,

В то запредельное, хуже хохлов, иноземье…

С той стороны пограничник смеется, маня

Нас проезжать, не стоять, продлевая мгновенье

Жизни бессмысленной, что добрела до седин

И ни хрена не взяла, поперхнувшись задачей.

Где всего счастья-то – вспомнить, как плавал один

В тихих озерах в вечор на приятельской даче.

***

Поэма “Двенадцать” — была совершенно в русле культурной традиции символизма: заигрывание со злом, любование разрушением, созерцание красок конца света и слушание труб Апокалипсиса. Вспомним бесконечные “Топчи их рай, Аттила”, “Хаос весел, хаос прав” Вяч. Иванова, “Грядущие гунны” Брюсова, “Я хочу горящих зданий” Бальмонта — вот самые ранние источники “12-ти”. Это было как запоздалое присягание на верность юным дням символизма — и в этом ужасная описка Блока. Описка, вызванная чудовищной философской глухотой поэта. Сперва он видел в кровопролитии революции священное безумие, потом тоскливую пошлость. Обе оценки внеморальны. Это тоже наследие символизма.

____________________

P.S. Это, естественно, не исчерпывает “предмета”. Однако, я и не выдаю свои медитации за исследование о поэзии. Менее всего я стремлюсь считать шаги богини, по выражению П.Валери. Возможно, это курьезы и ошибки мысли при взгляде на предмет. Значит, я воспользовался своим правом на ошибку в отыскании истины. Вообще, все слова — ложны. Лишь отдельные фразы хороши.

<1993>

***

Одиночество поэта несравненно глубже одиночества художника, ибо произведения художника сами о себе говорят — хотя бы со стен мастерской случайному посетителю. То есть возможна определенная отдача творцу, похищение, не силком, внимания. Но никто не видит стихов поэта, нигде, кроме его тетрадок, не существующих. “Поэзия для нас — богиня невидимая”, — говорил Веневитинов. Теперь же прошло время, когда можно было схватить в метро за рукав первого встречного и читать ему стихи. В наши грубовато-реалистические времена уже не ценится символичность действия, что было так модно в шестидесятые. Картина мира усложнилась, и требования — даже не творческие, а просто человеческие — посуровели.

Поэтому некая творческая среда, как это ни обидно, поэту, царю давно развенчанному, все-таки нужна. Нужны люди, столь же безумные, что для них писание и декламация стихов не кажутся чем-то смешным и абсурдным. Одно лишь плохо, эти люди никого, кроме себя, слушать не умеют, равных себе художников не приемлют, ничьими современниками себя не чувствуют.

<Это старая статейка о поэзии, опубликованная в 96 в журнале "Постскриптум". Только для интересующихся.>

 

Эскизы о поэзии

Поэт — это дерево с плодами печали.

Лорка

Поэзия — вроде любви: самая несерьезная вещь, которой занимаются серьезные люди. Поэзия не истиннее, но абсолютнее всего на свете, даже любимой женщины.

Столкновение души с жизнью высекает слова. И они становятся либо дневником, либо стихами. И тому и другим не нужно фабулы. Мне стихи и близки тем, что живут, не обремененные условностью сюжета, и не нуждаются в других героях, кроме их создателя, и других событиях, кроме мелких переживаний и сиюминутных находок.

Не воспринимается ли рифма, размер, созвучность стиха как нечто истинное, свидетельство о правдивости? Стоит соединить неско­лько слов крепкой рифмой — и к ним возникает доверие. С помощью созвучий и метрики слова приспосабливались к выживанию — это древнейшая форма покорения словом. “Поэзия граничит с магией слова, предание о которой, теперь уже утраченное, сохранилось в народных верованиях в колдовство, в наговоры, вообще в силу слова” (о. Сергий Булгаков). Иллюзия правдивости, божьего соизволения, предначертанности. В слове мы ценим или музыку или смысл. Смысл громоздок и не всегда впопад. Музыка же — чистое качество, над которым не надо производить работы. Поэт не задумываясь играет на своем инструменте — словами, расставляя их в идеальном порядке, обнажая или скрывая смысл по своему разумению, во всяком случае снимая с них паутину привычки, и поэтому хорошие стихи — одновременно творения великой серьезности и несерьезности.

Стихи — мысль, обработанная по принципу музыки. Это называние чувств и предметов (а отнюдь не действий, как думал Лессинг) — на грани неузнавания ни тех, ни других, новое качество: преображение вещи страстью — предельно лаконично и образно.

***

За этот воздух можно умереть,

За этот воздух умирать не надо.

Здесь расцветает первая сирень,

Здесь пролегла последняя Эллада.

И мы здесь ляжем, если повезет,

На берегу соленого колодца,

Как к кипарису виноград ползет,

В простом веселье провожая солнце.

***

Над Россией небо синее,

Меж берез жара за тридцать

(За забором гам и грохот),

Хоть похоже на Тавриду,

Только все же не Таврида.

Измену видели в упор

И даже, может, за упором,

Когда желанья, как топор,

Ломали крепкие заборы,

Что выставляла жизнь, крестясь,

Мол, все тут будет, как обычно.

Но звезды падали, лучась,

Как пьяные из электричек.

От слова глупого "любовь"

Горели месяцы и листья.

И сумерки дышали в кровь

Безумьем и самоубийством.