Вся знаменитая западная демократия и свобода вышли из стремления к наживе и неограниченному накоплению богатства. Протестантизм – такая мозговая зараза, которая сразу делает людей (и социумы) богатыми и "свободными". Ни в одной католической, тем более православной стране такой тяги к "демократии" не было (чуть не написал: "Бога боялись!"). Демократии, конечно, условной: после завершения Английской революции избирательным правом пользовались лишь те, кто имел 200 фунтов стерлингов в недвижимости или земле. Не теперешних, само собой, фунтов. Добавим, что это все были маленькие страны, и в них все было по-домашнему, как у нас в курской губернии. Короли ездили на ослах и велосипедах, и недовольство двухсот жителей какой-нибудь деревни было достаточным поводом для революции.

Причем колониализм входил неотъемлемой частью в эту "демократию", (иначе бабло-то откуда брать для сытой жизни?) – ибо все, кроме протестантов, были дурными людьми и врагами Господа. Протестантов же Господь благословил копить богатство прямо здесь на земле (в отличие от прочих ничтожных христиан). Дал им, так сказать, эксклюзивное право.

Вытекает ли отсюда тождество: хиппи – это рок?

Возможен ли хиппи без музыки, и может ли музыка в конце концов не породить своего слушателя?

Конечно, так и случилось с многочисленными любителями ансамбля Александрова и боевых маршей посреди мирной действительности. Та же история и с потребителями итальянских опер и прочей добетховенской (или, может быть, добитловской?) музыки, лишенной пульсации: им просто ничего не оставалось делать.

Так уж сложилось, что музыка всегда сопровождала самые сомнительные мероприятия: от отправки эшелона на фронт до пьяных хоровых запевок под баян.

Нерон очень любил музыку, а Платон признавал только два лада: дорийский и фригийский, лады воинов и счастливых тружеников. В греческих вакханалиях уже содержится прообраз будущей битломании.

Хиппизм не доктрина, поэтому в новоявленных хипстерских коммунах нет необходимости в ритуальном утреннем прослушивании паршивой записи "Хаера". Молятся с гитарой на шее, молятся в корявых стихах, молятся в кибелистических плясках, молятся в драге и дропе и в актах любви. Хиппи живет в форсированном темпе даже когда лежит на траве. Остановившийся хиппи мертв как кварк.

Но одному ли хиппи, одному ли обладателю чудодейственной силы "рок" доступна эта чрезмерная бесцельная живость? Когда из одной любви к спорту в дождливую ночь отправляется рыболов на платформу электрички, кто он, как не человек сверхидеи, побеждающий все препятствия, преодоление которых, полагаю, по зубам не всем из племени детей-цветов, созданий хотя и привычных, но, по определению, все же нежных.

Сомнений нет, хиппи – перманентный искатель приключений. Его задача – это пародирование "серьезных" увлечений масс. 24 часа в сутки он сжимает дулю в кармане. Это пробный камень его принадлежности к автобусу.

Но ведь сами слова не говорят ровным счетом ничего, являясь лишь односторонней характеристикой карасса. Любая характеристика волосатого будет всегда неудовлетворительной, если к ней тут же не добавить противоположной.

ВОЛОСЫ

Не все стриги, что растет.

Козьма Прутков

Известно, что королева Клотильда принесла двух своих внуков в жертву за волосы, предпочтя меч ножницам – самая высокая плата за такой легкомысленный предмет, известная история. Впрочем, и для Самсона оправдалась поговорка: снявши волосы, по голове не плачут. Инес Де Ла Крус угрозой ножниц умудрялась исправлять недостатки ума, а суперхиппи Шива своей роскошной шевелюрой – недостатки брачной моногамии богов, скрывая в них своих любовниц. Анакреонт первый поднялся на защиту чудесных фракийских кудрей от мерзкого железа, а Аполлоний Тианский видел в них признак мудреца. Сам Сатана проповедовал за волосы с Норт-Бервикской кафедры. Чего же хотят эти, с иконописными ликами шастающие по людным артериям города?

Хиппи, давно уже причисленный к музейным раритетам, все еще гнездится где-то по подвалам и задворкам, последний носитель бациллы, еще так недавно угрожавшей нигерийским детям, равно как и пионерам Урала, и не давимой даже сапогом тоталитарной культуры, и почти так же подорвавшей репутацию НТР, как атомная бомба.

Но прикосновение к жутким эротическим энергиям никогда не проходит даром. Обретение “рая” провоцирует прокручивание известного “райского мифа” до конца: с его грехопадением и изгнанием. “Райский миф” принадлежит к архетипическим мифам человечества. Обогащенный цивилизацией человек, возвращающийся к природе и бунтующий против древних установлений — обретает гармонию и счастье... на время не дольше полета стрелы. Всякий человек, вкусивший от древа познания, сделал свой союз с природой невозможным. Человек — это вечное размежевание, вызов и сопротивление природному порядку вещей, когда он, сильное, но несовершенное с точки зрения природы существо, изменил природным законам, обрекающим его на родовую гибель, и встал на свой собственный путь. И человек не может соединиться с природой, не может обнажиться так, чтобы, оставаясь человеком, вкушать долго радость плоти.

(amor tenebrarum)

 Роковая девочка, плясунья,

 Лучшая из всех камей...

 

...И такая на кровавом блюде

Голову Крестителя несла.

                            А.Ахматова

О красоте:

Диоген называл ее лучшим из верительных писем.

Аристотель говорил, что это дар божий.

Сократ: недолговечное царство.

Платон: природное преимущество.

Феофраст (ученик Аристотеля): молчаливый обман.

Феокрит: пагуба под слоновой костью.

Карнеад (последователь Платона и академии): владычество без охраны

1. 

Ставить красоту в один логический ряд с Богом, а уродство — с дьяволом, как это делает Ходасевич в эссе о Сологубе, может быть, и благочестиво, но малоосновательно. Да, бывает, что красота умиляет (и умиряет) — природы, картины. Но с другой стороны — кто будет поклоняться уродству и идти ради него на жертвы? Ради красоты же — бросают семью, изменяют друзьям, ломают свою и чужую жизнь. Красота, особенно, скажем, женщины для мужчины — это страшная, “бездная” сила, противостоящая Богу во всем, если понимать Бога как мораль. Поэтому танец Саломеи стоит головы Иоанна Крестителя (что совершенно не удалось показать ни Стрежневу, ни Пазолини, самонадеянно взявшимся за столь великий сюжет, ни самому Оскару Уайльду. Зато это удивительно удалось Густаву Моро в его инфернально роскошном “Видении”). Поэтому художник Стрикленд оставляет родину, жену, детей, работу — чтобы посвятить себя грешной красоте искусства, и мы завидуем ему. Впрочем, для морали, я думаю, все равно — безумствовать ли Христа ради или ради искусства: и то и другое есть превышение нормы и, значит, причиняет кому-то зло. Но красота, оставляющая равнодушным — это либо не красота, либо она не выполняет своего назначения (скажем, в силу неподготовленности реципиента).

САТАНА И "ОНО" ХРИСТИАНСТВА (Часть 2)

Долой политику! Месяц писал эту работку: вот, что вышло.

САТАНА И "ОНО" ХРИСТИАНСТВА (Часть 1)

Все говорят: Сатана, Сатана! В голове сразу получеловек-полунетопырь с черными крылами, рогатый и с копытами (с треснутым моноклем). С гнусной мордой. Откуда взялся этот образ? Откуда мы вообще знаем, что он существует – как нам внушают священнослужители и поэты?

Так что эта дилетантская работка – просто попытка понять образ Сатаны в культурах и религиях. Не исключено, что в дальнейшем работка будет уточняться, исправляться, а, может, и расширяться.

Если у тебя существует мировоззрение, которое тебя совершенно устраивает, значит – оно ложное. Мировоззрение должно требовать от тебя чего-то невыносимого, во всяком случае сложного. Удобное, подогнанное под себя мировоззрение вряд ли выбиралось по принципу истинности.

Майя накидывает на нашу жизнь покрывало иллюзии, а мы отрезаем от этого покрывала куски – и делаем из них наше искусство. Они торчат на покрывале, как заплаты. Иллюзия отражает в них саму себя, иногда в утрированном виде. Кривое зеркало стоит перед миражом. А мы стоим между ними.

Смысл этого процесса в том, чтобы через сложную систему взаимных отражений в конце концов разглядеть в глубине мелькнувшее неведомое.

Жизнь  – это бескомпромиссный бой на поле свободы и необходимости.

Шестов борется с Ананкой, не понимая, что лишь из противоречия как такового рождается мудрость, что лишь из сознания, что это неизбежно и мучительно, но при этом мы будем жить так, будто не боимся – вот это и есть мужество и вызов року. Без рока – нет вызова, нет мужества, нет заслуги.

Рок, Ананке – не выдуманы: мы действительно не можем ничего предвидеть и отменить. Мы все время как на минном поле. Шестов хочет утешить нас с помощью богов. Камю – не хочет утешать никак. Никакого самообмана. Он требует полного мужества – перед лицом ничем не прикрытой реальности.

С другой стороны: а что мы знаем о реальности? Надо ли воспринимать ее настолько немилосердной? В конце концов, почти каждому человеку она дает значительный объем радостей бесплатно, за так.

Мы – рабы настроенческих обобщений. А покуришь травы – и вроде все ничего. Чего, собственно, мы боимся, кроме собственной несостоятельности? Смерти? Но ее может бояться только неквалифицированный автостопщик по вселенной. Мы отовсюду ограничены, и при этом нам дано хрен как много (стоит только потерять свободу, зрение или ноги, чтобы понять это).

Это не значит, что можно жить просто. Наоборот, надо жить как можно сложнее. Ибо мы есть боги, которые выбрали эту жизнь сознательно для некоего нового познания, познания узости и ограниченности и существования в них. Наша жизнь, как не патетически это звучит – есть борьба за истину.

Мы как канал для связи миров. Я не творец, я – посредник. Впрочем, творца и нет. Все жизни всегда есть, есть жизнь целиком, дробящаяся и соединяющаяся, меняющая формы, ищущая новых воплощений, словно актеры в великом мистериальном театре, что ищут новые роли…

Гоббс, Локк, Гегель, Маркс… пишут о свободе. Для Гоббса и Локка свобода – это просвещенный эгоизм, просто свобода действия. То есть свобода накопления и материального благополучия. Для Гегеля – это возможность действовать вопреки выгоде ради абстрактного идеала.

По Марксу, как мы помним, свода была осознанной необходимостью. То есть тем, что Вячеслав Иванов называл трагедией.

Современные ученые почти столь же детерминистичны, как Маркс или Гоббс. Свободы, собственно, никакой нет, все наши поступки, все наши решения от чего-то зависят и чем-то определяются (обстоятельствами, классом, комплексами, работой поджелудочной железы и т.д.)

В любом случае, человеку дана свобода выбора – не в догматическом "христианском" смысле, а в том, что у человека всегда есть несколько вариантов, из которых он может выбрать, как поступать и кем быть? Это как бы "внешняя" свобода.

И "внутренняя": у человека есть воля выбрать тот или иной вариант, в том числе враждебный простоте и пользе, предполагающий риск. Детерминированный человек не ищет нового, он должен быть удовлетворен тем, что есть. Только критические обстоятельства могут заставить его сделать шаг в сторону. Но только через риск и желание нового человек завоевывает свою свободу, познает себя как существо, обладающее мужеством, опытом, достоинством. То есть, достойным свободы, способным на свободу. Иначе эти вещи не завоевываются.

Исходя из идеи экономического либерализма, согласно Фукуяме, надо принести в жертву рациональности миллионы людей, сбросить балласт. Кто не может работать на необходимо уровне – на выход. Это легче осуществить в авторитарных обществах, а на Западе такое делалось в XIX веке, когда они еще не слишком прикалывали к "правам человека".

Собственно, это очень похоже на сталинизм, который тоже обеспечивает невероятный экономический рост.

Фукуяма противоречив: вроде и поет гимн либерализму, как единственному бесконфликтному строю, а, с другой стороны, критикует англосаксонский либерализм в гоббсовско-локковском варианте, предпочитая вариант Гегеля, вариант героев и аристократов. Классические англосаксонские "либералы" видят в аристократизме – источник неравенства и войн. Поэтому – долой героизм, исключительность, жажду подвигов и неравенство! Долой тех, кто стал господами за счет своей смелости и согласия жертвовать жизнью.

Англосаксонский либерализм – это либерализм победивших рабов, тех, кто не хотел жертвовать жизнью, кто прогнулся, но зато, освоив ремесла, банки, победил господ экономически. Фукуяма видит за этим строем мировое будущее, и все же этот строй противен ему, как каждому художнику, как всякому, кто ощущает свою исключительность. Кому противна меркантильность, унификация и негероичность западного либерального мира.

Думаю, и великая хиппианская революция 67-го года была бунтом против этого меркантильного, консумеристского, эгоистического либерализма, который нам навязывали все 90-е, и который мы справедливо возненавидели. Это и есть провал наших "либералов", либералов англосаксонской либеральной школы бывших рабов.

Тайная суть их учения, суть либеральной капиталистической модернизации заключается в том, что пара поколений должна пойти в расход: или как неспособная к героическому труду, или ради будущих поколений. Тут сразу вспоминается Макс Вебер, его "Протестантская этика и дух капитализма", где он утверждает, что капитализм родился из кальвинизма или пуританства.

И еще вспоминается старый спор иезуитов и Пор-Рояля (янсенистов, Паскаля, то есть тех же кальвинистов) о том, может ли человек спастись добрыми делами, или Господь Бог выбрал одних для спасения, а других для проклятия, и бесполезно делать или не делать добрые дела: это не изменит твоей изначальной и тотальной греховности. С точки зрения кальвинизма – все греховны и прокляты, и лишь некоторых по своей милости Господь Бог почему-то спасет. Но мы должны жить так, словно нам досконально известно, что мы относимся к ним. А так как никаких очевидных свидетельств этому нет, – то надо трудиться и искать в материальном благополучии знаки своей избранности. А подпольно – надежду, что если Господь Бог и не спасет, то хотя бы дети/внуки за мои теперешние муки помогут мне умереть благополучно, при нотариусе и враче. То есть, если про Небо ничего неизвестно, то сделаем хоть что-нибудь для своего счастья здесь. Даже не своего лично – свою жизнь мы готовы использовать как почву – но своих потомков, которых будем дрючить и воспитывать по своему образу и подобию, чтобы и они так же на износ трудились и достигли немалой материальной силы в сатанинском мире. Если ты трудолюбив, богобоязнен, честен в делах – все с тобой будет хорошо, то есть, мошну ты набьешь, а это единственное "счастье", которого можно добиться на земле с помощью рациональных методов. Когда после А четко следует Б. Собственно, возможность достижения этого Б на Западе и считается свободой.