Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Ферапонт - 10 (последняя)



***

 

В один прекрасный летний день Марта с сыном куда-то ушла и не ночевала дома. Вернувшись, она не хотела со мной говорить. Заперлась в ванне. Я тоже гордо держал дистанцию.

Потом она совсем исчезла из дома. Целую неделю от нее не было ни слуху ни духу. На седьмой или восьмой день она позвонила. Разговор получился какой-то ненормальный:

– Извини, я совсем не оставила тебе денег. Как ты живешь?

– А ты как?

– Как тебе сказать. Да, мне надо тебе сказать. Я ухожу.

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда.

– К кому?

– Это неважно. Не разыскивай меня.

– Все это очень странно.

– Это совсем не странно. Не грусти... Я долго думала и все решила. Я еще зайду. За вещами.

 

 

Первые дни густого листопада. Деревья еще зеленые, но дождь не знает – превращаться ли ему в снег, а вода не решила – превращаться ли ей в лед. Белая крупа на ящиках перед кирхой – не тает, но асфальт вспотел. Ледяной ветер с мелким снегом высушивает ему лоб, по которому барабанят сухие листья... И до сих пор не топят. Город проветривается – от книжной пыли, от прекраснодушия и идеалов, и, может быть, от нас.

Тут была еще ямка на плече, где спала ее голова...

Горемыку горемыка переехал,

Горемыка горемыку сбросил в реку.

 

Часто бывает, что мы уверяем себя и женщину, что она для нас весь мир, а оказывается, что нам просто хочется с ней спать. Но бывает и так, что мы думаем, что лишь хотим с ней спать, а оказывается вдруг, что она – весь мир.

 

Я даже пробовал писать. Хорохорился, доказывая что-то себе – что не ничтожество. Что если пишу – стало быть, еще что-то осталось. Что вот, стало быть, запечатлю – саму катастрофу, если уже нечего печатлить, как режиссер в фильме Вима Вендерса – снимал, уже лежа на земле, уже по существу убитый. Таков долг художника.

Мое искусство – сублимация коммерческой несостоятельности... Более того – человеческой. Мое искусство – сомнамбулизм городского простофили.

Как меня занимало когда-то это выпуклое, интересное и редкое чувство – отчаяние. Теперь я знаю, что отчаяние – это пустота, неприкаянность, незанятость чувств, сологубовская безочарованность, невозможность по-настоящему быть, невозможность согласиться на не-быть.

Это очень плоское, серое чувство, и совсем не редкое.

Я сидел один, читал, готовил для себя ужин (за годы семейной жизни я кое-чему научился).

Я, конечно, не выдержал бы, но Лёня давал мне ударные дозы хороших средств, и я редко имел полное представление о происходящем. А после одной сверхдозы я вообще еле пришел в себя. Так что все было в порядке.

 

Ее дом стоял посреди заросшей путаницы пятиэтажек, сливав­шихся с настоящем лесом, начинавшимся за близкой кольцевой. До любого места отсюда было одинаково далеко. Ни одного кафе, ни одного магазина, ни одного административного здания, кроме здорового кинотеатра где-то там... По ночам все это погружалось в полную темноту, и только разноцветный свет из окон на снегу намекал на слаботлеющую жизнь, словно на подмосковной станции зимой.

– А-а-а, – сказал человек, видимо дежуривший в прихожей, с какой-то озабоченной ухмылкой поперек лица.

Это был высокий выглаженный бородач, ее новый приятель. Нет, не новый «муж», как я боялся – и хотел, как мазохист, как убийца заявиться на место преступления. Может быть, мне казалось, что, увидев их вдвоем – проще вырву из сердца, расстанусь с любовью? Расстанусь с иллюзией, которую еще питаю? Будто все произошедшее – просто наша очередная ссора.

Я положил на столе розу и поставил бутылку коньяку. Марта забилась в угол с белым, как скомканный платок в ее руках, лицом. Глаза красные, хоть и замазанные. Она совсем не собиралась нравиться.

Однако, я увидел ее словно первый раз, совсем по-новому – и она поразила меня красотой. Как бывают красивы лишь чужие женщины. И при этом она была все же не совсем чужая. На сколько? – я собирался это выяснить.

Она тоже как будто была поражена моим приходом. Ну, я, как джентльмен, всегда предупреждал о себе звонком.

В этот раз я хотел все выяснить – все понять и уйти (не знаю куда, может, совсем)... Я не мог больше терпеть. Я совершенно не спал по ночам.

Она не удосужилась нас познакомить. Бородач сам представился:

– Гриша! – ласково продудел он, обременительно вешая на меня подозрительные глаза. Лицо красивое и самоуверенное. Хоть и ситуативно смущенное. Еще бы! Его наверняка предупредили, что к чему. Может быть, за тем и вызвали. Как некогда на все готового Кондрата.

Я молча поставил сумку, сел на диван. Я не собирался считаться с формальностями – уж коли пришел сюда. Я бы с удовольствием кого-нибудь здесь убил – если бы мог. Нелепого этого Гришу, например.

– Что же, выпьем? – Он налил в рюмки. – Ну, а вы?..

– Почему бы нет...

Выпили в полной тишине. Все как-то нелепо. А чего ты ждал, что кто-то добровольно пойдет на казнь?

– Тихо, какую-нибудь музыку... – Гриша делал вид, что все нормально, и что он не видит ничего странного. Это было милосердно с его стороны. В его присутствии оперируемые вели себя сдержаннее.

Марта молчала. Она сидела какая-то отрешенная, в стороне от происходящего. Даже слегка улыбалась.

Гриша сам встал и что-то бухнул на магнитофон из ее пленок (уж их я хорошо знаю). Что демонстрировало степень его близости к Марте. Ненужная демонстрация. Он, наверное, ее (демонстрации) и не хотел, просто не знал, что делать. Дальше он без перерыва говорил о своих новых клиентах, про миллионные суммы, старых друзей, между которыми были и наши общие (наш мир тесен). Чуткий был человек. Уходил якобы звонить, чтобы не мешать нам. Но мы молчали, лишь иногда глядя друг на друга, успешно читая мысли. Для людей, так давно друг друга знающих – это нетрудно.

Между делом Гриша сообщил, что знаком с галерейщиками, мог бы свести, если мне нужно. Он чем-то напоминал приснопамятного Жору. Тоже всех знал.

Я вежливо поблагодарил.

Слегка наискось пробираясь из ванной, где мыл холодной водой лицо, пытаясь взять себя в руки и не падать в обморок прямо при них, поймал, что он что-то говорит ей, но когда я вошел, сразу замолчал, лишь посмотрел на меня едва не с состраданием.

– Ну, ладно, я пойду, – вдруг сказал он. – До фига дел. Прощаться не нужно, я надеюсь, мы будем видеться.

Вот уж вряд ли. Чтобы испытывать необязательную радость видится с ним, мне придется видеться здесь с кое кем еще, а это был сомнительный кайф. Как и для него, я уверен. Поэтому теперь его и нету. Может быть, рядом под окнами ходит. Ей это было непонятно: почему бывшие и нынешние ее возлюбленные не могут быть друзьями? Наверное, он соглашается ей в угоду: это была ее идея – перевести наши долгие отношения в дружбу, и сохранить близких ей людей, только поменять местами.

Она вдруг поднялась, поколебалась и все же вышла к нему в коридор проводить. Хлопнула входная дверь.

– Кто он? – спросил я, давая ей прикурить.

Ее пальцы чуть-чуть дрожали.

– Разве ты не знаешь? Мой старый знакомый. – Она закашлялась... – Автомобили продает. А раньше был музыкантом.

– Хорошо раскрутился?

– Вроде бы. Я не вникаю.

Она явно не договаривала.

– Он неожиданно пришел, я не звала. Правда.

Я сделал вид, что мне все равно. В конце концов – он ушел.

Вдруг она скрылась в ванную. Потом она курила в халате у окна. Я сел напротив.

– Что случилось?

– Ничего! Иди домой.

– Я тоже хочу покурить.

– Ничего ты не понимаешь!

– Чего?

– Как мне тяжело! – закричала, завыла она.

– Успокойся, не переживай так.

Я стал успокаивать ее, как мог. Изо всех сил демонстрируя, что все хорошо, что ничего особенного она не совершила.

– Ты очень меня испугал, – сказала она наконец. – Твой звонок, что ты будто бы собираешься покончить с собой…

– Я не собирался этого делать.

– Я так решила.

Мне показалось, она изменилась ко мне. Может быть, во мне появились какая-то ущербность, побитость? 

Она заговорила о церкви. Я прекрасно знал, что не надо с ней спорить, что надо умиляться и поддакивать. В результате говорил почти я один. О том, что у религии есть свои привлекательные стороны, но истинны ли они? Что, кроме нашего собственного желания скрывается за ними? Понятно, что Последние Вещи доказать нельзя. Но как соотносятся эти Последние Вещи с человеком – так ли, как проповедует об этом церковь? Откуда бы ей самой стало это известно? Да, Последние Вещи – возможно – есть – поскольку могут быть. Но что Они такое – нам не ведомо и не скоро еще станет ведомо, иначе суть человеческой жизни была бы уже другой...

Все такие разговоры напоминали беседы с самим собой вслух. Ей было интересно, но данные темы ни в малейшей мере не были для нее ее проблемами – и лишь утверждали лишний раз, какие мы непохожие люди.

А мне надо было говорить – именно с ней, как раньше, словно ничего не случилось: полчаса покоя, глядя на нее, слыша ее голос. Я так стосковался по этим разговорам! Потом можно было умирать снова.

Я видел, что она прекрасно знает о моих желаниях, но не собирается уступать, соглашаться даже на малейшую поблажку. Женщина бывает так жестока – а иначе ей со всем этим не справиться. Это я мог понять. И не мог в конкретно нашем случае.

Уже в дверях я поцеловал ее – и она вдруг кинулась с объятьями. Какой-то порыв вины, любви к обиженному. Ничего не соображая я вцепился в нее, как зверь в жертву, засыпал поцелуями, упал на колени, стал целовать ноги, потом стал сдирать юбку. Она стояла, онемев, кажется даже рыдая. А я уже тащил ее в комнату, не дотащил, стал насиловать прямо на полу коридора…

– Теперь уходи, – сказала она, закутавшись в покрывало кровати, на краю которой я сидел. Она была вся в недавних слезах, но по виду довольно спокойна.

И я ушел.

 

***

 

– Ну, что, будем говорить телефон? – спрашивал меня похожий на мальчишку светловолосый мент (сержант что ли или как там его?).

– Она не приедет, – преодолевая тошноту, выдавил я.

– Я позвоню – приедет, – пообещал “сержант”.

Меня мутило и без его гнусавого мальчишеского голоса. Я поглубже натянул шапку, чудом оставшуюся на голове.

– Эй, Центральная, – слышал издали, – проверь адрес: гражданин такой-то... Ага. И телефончик его. Ясно, отбой... Вот видишь, а ты говоришь павлины.

Телефон, естественно, молчал. Он положил трубку.

– Придется у нас переночевать.

Я подумал и назвал другой телефон. Просто стало очень жалко себя. Еще бы немного, и я попросил бы позвонить матери.

Он говорил до комичного официально, обращаясь только по имени-отчеству. Затем он медленно положил трубку и удовлетворенно сообщил:

– Сейчас приедет. Очень чуткая женщина. Испугалась за тебя. Тебе повезло.

– Почти.

– Почему ж почти? У нас что, на простынке лучше? А завтра разбирайся, что с тобой делать...

Я ощупал лицо. Странно, хоть били меня довольно долго, но зубы были целы и даже губы почти не расквашены. Я все же хорошо укрывался, хоть и был не совсем трезв. Иначе бы и не ввязался. Зато теперь трезв как стеклышко. И, однако, чувствую себя странно. Может быть, сотрясение мозга? Так, легкое… Теперь все очень легкое.

Хотелось попросить у ментов зеркало и взглянуть на себя. Они отвели в сортир. Там сквозь облупившееся коричневое стекло я разобрал что-то похожее на себя, взъерошенное, хорошо вымазанное об асфальт. Карман по­рван, мокрые колени саднят сквозь штаны.

– Кто это был? – спрашивает мент.

– Откуда я знаю, шпана, пацаны... Отпустили бы вы меня.

– В таком виде ты дойдешь до первого постового. Метро уже закрыто.

– Как в песне.

– Вот-вот. Да она сейчас приедет...

Нет, они были совсем не звери. Да и не появись менты, эти мудаки наверняка разбили бы мне в конце концов голову. Их было всего двое, один дохляк, но другой в полтора раза сильнее меня, гаденыш! Спросили какую-то чушь, а я схамил, хотел умыть малолеток.

Все тело болело, не от побоев, а от усилий, которые я предпринимал, чтобы справиться с ублюдками. Приедет? – очень хорошо! Дико не хотелось здесь ночевать. Это было со мной в первый раз. Хотелось в ванну. Голова еще кружилась: меня хорошо приложили об угол дома. А менты думали, что я пьян. Как будто ночью нападают только на пьяных.

Минут через сорок, показавшихся мне часами, появилась Марта. Она вошла в приемную комнату не крашенная, как-то на скорую руку одетая, взволнованно бросилась ко мне – все же и без лисьей шубы произвела на милицейский персонал некоторое впечатление. Я даже залюбовался ею. “Какая преданность!..” Даже нет: «Какое мужество!» – картина Гойи (выскочило автоматически из циничной памяти).

На улице под мелко моросившим дождем ее ждала чья-то красноречивая темнокоженная спина. Марта застегнула сумочку, поправила платок и взглянула.

– Я не думала, что ты этим кончишь.

– Сам не знал. Да я еще не кончил.

– Надеюсь.

– Сурова. Да я не пьян. Чуть-чуть. Связался вот.

– Уже не маленький, должен думать.

Я действительно казался себе маленьким, кого мама вечером забирает из детского сада и еще ругает за поведение. «Ой, возьми меня отсюда, возьми!» Но близко от автомобиля маячила темнокоженная спина.

– С твоей любовью у тебя, надо думать, все кончено?

– Ты же знаешь. Прекрасно. Уже давно. Зачем ты спрашиваешь? Ты же знаешь, мне тяжело об этом говорить.

– Знаю, но мне тоже тяжело. – И после долго молчания: – Как твоя жизнь?

– Какая там жизнь?! Не надо об этом!

– Ну, как хочешь... Я вижу, ты изменился. Жаль. Ты все же мне не чужой.

Я молчал. Что тут скажешь?

– Ты не хочешь ничего мне сказать?

Я пожал плечами.

– Спасибо.

Она усмехнулась.

– Ерунда, я не о том. – Она неуверенно взглянула на меня и отвернулась. Я очень пристально смотрел на нее. Пытался понять, что она такое теперь мне? Я увидел ее первый раз за два месяца. Достаточно ли это, чтобы навсегда потерять человека?

– Ну, уж коли мы увиделись. Мне нужно заявление от тебя. Ну, ты знаешь о чем.

– Догадываюсь. Хорошо. – Мне вдруг стало так плохо, что я пожалел, что эти выродки меня не убили!

Она быстро на меня взглянула.

– Ты не удивлен? Ну, да, тут нечему удивляться. Теперь все кончено. Поезд ушел. Даже если бы ты захотел вернуться – поздно.

– Ты сама ушла.

– А что ты со мной делал, негодяй! Господи, что я пережила! Но теперь кончено. Слава Богу!.. К твоему сведению, у меня скоро будет ребенок.

– Очень рад. От этого что ли?

– Да. Он очень хороший человек. Он... хотел поговорить с тобой.

– Зачем?

– Ну, он чувствует свою вину, в общем... – Она стала по­ды­скивать доводы, чтобы яснее выразить его благородство.

Я взглянул на спину. Было не похоже, чтобы он хотел со мной говорить.

– Обойдемся. Все, больше тебе ничего не надо? – спросил я.

– Мне нужно заявление и еще обсудить один вопрос. С квартирой...

– Размен? Не надо! Живи в ней со своим хорошим...

Я резко повернулся и зашагал...

– Ты куда! – закричала Марта и бросилась догонять. – Ты не понимаешь, мы же уезжаем. Насовсем!

– Что, скоро?

– Да. Мне понадобятся кое-какие бумажки, ты понимаешь...

– Хорошо.

– Когда мне позвонить?

– Я сам тебе позвоню. Не бойся, заявление я напишу.

– И еще. Комната свободна, ты можешь в ней жить.

Она протянула мне ключи.

– Не надо, у меня есть.

– Они мне не нужны. Теперь ты свободен. Ты всегда об этом мечтал...

Я пожал плечами. Хотел пойти.

– Постой, я не хочу, чтобы мы с тобой так...

– Как?

– Не знаю... Может, тебе нужны деньги?

– Нет.

– Хочешь, мы тебя подвезем?

– Не надо, сам дойду.

– Скажи, тебе очень плохо?

Я высвободил руку и быстро пошел вперед...

 

ЭПИЛОГ

 

Я давно бросил живопись, занялся совсем другими вещами (может быть, правильно: мои работы мало чего стоили). И не Ферапонт я теперь вовсе. Лишь двое-трое старых друзей помнят это имя. А это время кто-нибудь помнит?

Зато остался дневник. Пользуюсь им с любезного согласия, можно сказать, умершего автора. Он не отказывается от своего прошлого, но в какой-то момент свернул от него так сильно в сторону, что испугался потерять вовсе.

Естественно, это было концом меня, как художника и концом моей жизни в живописи. Я почувствовал, что меня предали все, все высокомерные проекты рухнули. То, что было до живописи, что было на нее обменено, что была она сама – больше не существовало.

Я вспоминал себя десять лет назад – и несчастнее меня не было никого в эту минуту.

Я думал о нашей жизни с Мартой. Странно, я все время думал, что она убивает мое прошлое. А оказалось, что она была единственным моим прошлым. От которого, кроме нее, ничего не осталось. И мне не из чего было бы сложить новую жизнь. Словно я был выброшен на необитаемый остров, где не росло ни одного дерева, из которого можно было бы выдолбить лодку.

Но сегодня утром я понял, что дошел до точки. До точки строительства дачи в этом году, до снега. До возвращения в Москву. В безумный город, с его искусством и красивыми женщинами.

И мне стало легче. Дальше некуда. Наверное, теперь – все может измениться. До предела сжатое вещество взорвется – и мы еще увидим небо в алмазах! Я снова влюблюсь – и все уже совсем покатится к черту!

Как можно жить и сохранять какие-то идеалы в постоянно меняющемся мире, не способном хранить ни одного положения, ни одного идеала, где каждый день смывается волной почти безвозвратно? Люди более надежные хранители времени. Но у них не достает силы. И вот оказывается вдруг, что ты хранишь что-то один, что уже никто, кроме тебя, не может подтвердить. Ты проваливаешься с тяжестью этого дела сквозь друзей и время, как слишком тяжелый не вписываешься в поворот и вылетаешь на обочину. Ты совсем один, потому что хочешь жить из своего прошлого, своих предпочтений – а все уже другое вокруг тебя. В отличие от юности в этом стоянии у тебя нет уже ни одного товарища. Лишь на кухне у старых друзей, обсуждая чью-то идею купить машину или построить баню, ты ощущаешь, что ты не один, и что разговор о бане – это хитрая мистификация, призванная скрыть главное, или попытка сохранить в себе главное, правильно освоив детали мира, прежде высокомерно отрицавшиеся. Теперь ты должен вывозиться в этом мире – и все же сохранить свободу – оценивать его и все-таки не делать то, что он от тебя хочет.

Человеку, наверное, действительно не надо быть одному, чтобы не сравнивать себя все время с миром, от которого ты отстаешь. Перемкнуть себя на другого – и хоть таким образом получить свободу.

Поэтому что-то должно измениться, возникнуть новый сюжет, который вырастит из старого, какой-то боковой веткой – на уже засохшем стволе... Мечты.

Я взял карандаш и нарисовал женскую головку. Живопись – что еще тут сказать. Просто счастье. Вещь незамысловатая...

 

 ________________________________


 

Все, описанное в повести, является правдой, за исключением тех лиц и событий, которые выдуманы, бессовестно искажены и перевраны, за что автор приносит всяческие извинения.

 

1988-2002


 
Tags: беллетристика, картинки
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Игуана -2 (конец)

    Узелок имел и свое продолжение, в котором, конечно, и заключалась вся его соблазнительная и грустная прелесть. Через три года, весной 87-го, я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments