Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

НАША ПОСЛЕДНЯЯ ПОБЕДА

 

 

 

20 августа 1991 года, 12.30 утра. Вот и вновь, впервые за 74 года, Москва покрылась баррикадами. Шесть часов назад мы вернулись с первых из них. Станция метро “Баррикадная”, наверное, уже навсегда закрепит за собой это имя. Язов, Янаев, Пуго и Крючков, по-видимому, так обалдели от собственной смелости, что забыли ленинское “про­медление смерти подобно”. Они должны были начать с ареста и скорейшего уничтожения лидеров оппозиции. Ныне же они так же вне закона, как и объявленное ими вне закона “Правительство России”, то бишь демократы. И на чью сторону склонится чаша весов — непонятно. И народ и армия отнюдь не единодушно признали законной их, ГКЧП, узурпацию власти.

Верховный Совет РСФСР, к зданию которого мы беспрепятственно подошли вчера в 5.30 вечера, был уже окружен баррикадами, дороги, мост, набережную намертво заблокировали автобусы, троллейбусы и грузовики. Памятник баррикадным боям 1905 года украшен российским трехцветным флагом. Рядом строится баррикада.

Мы немедленно, с невиданном до селе энтузиазмом, включились в дело. Для баррикады используется арматура и тяжелые бетонные блоки с ближайшей стройки на углу набережной и проспекта Калинина.

 

Вопреки опасениям пессимистов, советовавшим нам не соваться, ибо никаких шансов у нас победить ГКЧП нет, настроение людей перед Верховным Советом — отличное. Только что с моста уехала последняя военная машина. Впрочем, вдоль съезда на набережную стояла танковая колонна и военные грузовики. Танки были увешаны людьми, перед ними навалили непреодолимый заслон. Люди с фотоаппаратами, плакатами, девушки, иностранцы стояли на крышах автобусов, снимали и комментировали события. На площади и подступах к ВС творилось тоже самое: веселые, празднично одетые люди ходили, сидели, слушали сообщения и заявления с балкона, с шутками тащили железный лом. Никогда не видел столько красивых людей, столько умных лиц в одном месте. Девушки в мини-юбках, юноши в белых штанах, очень много волосатых, бородатых людей, откуда-то вынырнувших как по волшебству, иностранные корреспонденты, туристы. Разговоры, спонтанные знакомства, распитие горячительных напитков и ненавязчивое строительство баррикады на главной лестнице ВС, к которому я подключился: это и есть наша революция.

Страх первых часов прошел, все напоминало съемки грандиозного фильма. Радость, эйфория, несмотря на то, что, может быть, через час от тебя останется мокрое место.

Разные слухи: что убили Горбачева, взят Моссовет, прервана междугородняя связь (последнее, кажется, оказалось правдой).

Прошла огромная толпа — слушать выступление Ельцина, весь день находившегося в здании. Те, кто стоял с другой стороны ВС, а это несколько тысяч человек, рванулись через баррикаду на главной лестнице. Почти снесли ее. Ельцин говорит через обычный микрофон, на лестнице, где мы сидим, его почти не слышно (хорошее оповещение наладят позже). Какой-то человек упал с мраморной стены, ограждавшей лестницу (это метров восемь) — его увезли на скорой. В течении вечера появилось еще несколько раненных, в основном, при строительстве баррикад.

Баррикады непрерывно строятся: бульдозером, вручную, на грузовиках — возят и носят бетонные плиты, железные трубы и всякую дрянь, которой так много валяется в московских дворах и прямо на улице. Выяснилось, что строить баррикады в Москве — раз плюнуть. Никакой чрезмерной нагрузки: строятся в цепочку и впрягаются по десять человек, как бурлаки. Шутят: “Как на коммунистическом субботнике”, “Пустите Ленина к комлю!”

К ночи люди посерьезнели. Это время самое подходящее для атаки. Формируются дружины самообороны из бывших военных, афганцев и офицеров. Радует хотя бы, что мне не надо умирать в первых рядах — на это есть профессионалы. Хотя ясно, что когда начнется — все сразу смешается и не будет разницы, кто первый, кто последний, и все получат свою дозу по заднице.

Ходят молодые парни с обвязанными скрученными платками головами, ленточками на рукавах, похожих на древнееврейских сикариев или зелотов. У некоторых длинные волосы, на многих джинсы, в руках — металлические прутья, куски арматуры. Вид у них угрожающий: не хотел бы я встретиться с ними в темном переулке. Но здесь мы по одну сторону баррикады (и фигурально и буквально).

Ночь. Хожу по цокольной, окружающей здание площадке. Нижние стеклянные этажи забаррикадированы. Горят костры. Окрестности ВС (“Белого Дома России”, как его окрестили в радиосообщениях) напоминает цыганский табор. Едят, пьют, сидят в мрачной задумчивости, беспорядочно ходят от баррикады к баррикаде, узнают и переносят слухи. Воскресно одетых людей больше нет. Одежда на всех туристско-военная (за нее успели съездить те, кто решил остаться). Маша побывала дома, привезла свитера, спальник, еду. Но есть не хочется — нервишки играют. Хеппининг кончился, труппа и операторы уехали.

Над площадью, над темным зданием распластались мрачные тени. Трудно представить, что ты в центре Москвы, на каком-то боевом рубеже и вокруг тебя опасная пугающая неизвестность. Заодно понимаешь, что эта ночь может быть твоей последней. Подкатывает предательская мысль: зачем я во все это лезу, почему не сижу дома, в тепле и покое, зачем я, убежденный пацифист, подставляю себя под пули, готовлюсь оказать вооруженное сопротивление власти, которая и за меньшую провинность давит людей, как вошь. Если она начнет действовать так, как все от нее ждут, у собравшихся здесь мало шансов вернуться домой. И все это теперь хорошо ощущают. Это видно по напряженным лицам, по деланному, намеренно громкому смеху, шуткам, пущенным, чтобы развеять угрюмость.

Мимо нас, стоящих на главной лестнице, прошел Гавриил Попов с журналистами и толпой. Все хотят знать: что делать, какие новости, какие у нас шансы?

Несколько раз за ночь объявлялась тревога: якобы замечены передвижения БТР и ОМОНа в сторону ВС.

— Все, началось! — весело кричат люди и бегут в строну той или иной баррикады, где им кажется скоро начнется дело.

Потом неожиданное сообщение: девять танков под командованием майора Евдокимова перешли на сторону защитников Белого Дома. Дикое ликование: по правде — никто не ожидал. Через два часа у здания действительно появились БТРы и штуки три танка. Толпа приветствовала их криками и аплодисментами. Стало немного спокойнее. (На утро я хорошо разглядел их: окруженные со всех сторон линиями баррикад, они влились в их структуру. БТРы и танки выглядят очень художественно, сделавшись объектом творческой фантазии осажденных: на пушках и пулеметах ленточки, развиваются трехцветные российские флаги, из дул торчат букеты роз.)

Ночью в самый холод перешли на другую сторону дома, противоположную набережной. Народу тут еще больше. Костры, палатки, в небе висит дирижабль с российским, украинским, литовским и грузинским флагами (на следующий день появился еще один) — республик, отказавшихся подчиняться ГКЧП.

До рассвета грелись у костра. За спиной грохот собираемой на мосту баррикады. Люди спят, травят анекдоты, слушают “Свободу” по приемникам (все остальные радиостанции закрыты. Говорят, умельцы с “Эхо Москвы”, новой маленькой радиостанции, сумели наладить передачу информации по телефонным проводам.). Объявление по внутреннему радио Белого Дома: все вскакивают, замолкают, задирают головы: штурм, конец? — о возможности победы никто не думает. А по радио сообщают, что весь Дальний Восток не подчинился ГКЧП. Новая волна ликования!

Полшестого, когда пошли к открывшемуся метро, еле держались на ногах. Все это казалось каким-то диким, неправдоподобным сном: ночной страх, совершаемый на московских улицах переворот — и работающее метро, спокойно едущие на свою работу люди... Будто мы возвратились не с баррикад, а из турпохода, и никому до нас нет дела. Как и вообще нет дела до того, что происходит в стране и в городе.

Полумертвые ввалились в дом и сразу рухнули спать. Хорошо, что за ночь распили две бутылки водки: она законсервировала тепло и не пустила простуду.

20 августа. После пяти часов сна день начался со слушания “Свободы”. Ничего особенно нового. Оцепление Манежной площади, на которой предполагался митинг протеста.

В четыре выбираемся в город. Город опустел, словно в субботу. Проспект Маркса перекрыт. Перед Колонным Залом заслон из БТРов. Иностранец кормит солдат жвачкой. Вдоль всего проспекта увешанные людьми танки, смех, масса иностранцев. Танк стал любимым фоном для фотосъемки. Манежная площадь оцеплена автоматчиками, военными машинами и БТРами. Стоят так плотно, что не протиснуться. Проспект Горького закрыт для транспорта. Праздная, гуляющая публика. Открыты все магазины. Перед Моссоветом краны строят баррикаду из огромных блоков. Теперь баррикада стала главным строительным сооружением. Возводят с размахом и знанием дела.

Через Большую Бронную вышли на улицу Щусева. Дальний ее конец за Домом Архитектора перекрыт двумя танками. Врач из скорой помощи тщетно пытается договориться с танкистами о проезде.

Через тридцать метров на углу еще один танк. Это становится уже привычной картиной. Проход перед Государственным Комитетом по Радиовещанию (ул. Алексей Толстого) закрывают аж три танка. Перед всеми танками группы людей. Агитируют танкистов не подчиняться приказам. Ни милиции, ни офицеров при танках нет. Милиции вообще нет в городе, словно вся вымерла. Танкисты пассивно сидят на броне, едят и пьют принесенное гражданами: хлеб, молоко, квас, слушают, поглядывают на наклеенные на броню листовки. Дети фотографируются на танках. В толпе недоумение: зачем охранять лояльную к хунте организацию? Мужчина предположил, что охраняют улицу Ал. Толстого, потому что на ней находится квартира Павлова.

На протяжении всей дороги, что мы шли — группки людей, говорящих о политике.

Перед Американским посольством небольшая толпа. Стоит огромный крупповский кран. Посольство окружено на манер Моссовета бетонными блоками. Небольшая баррикада перед въездом под мост и на самом Калининском. (Ночью здесь произойдут самые главные события.)

Начинается сильный дождь. Далее все происходит под беспрерывным дождем.

Баррикады у СЭВа и на мосту почти не изменились. Толпы людей, как и вчера. Главная баррикада на лестнице Белого Дома, которую вчера мы только начали строить, сегодня превратилась в кошмарное сооружение почти четырехметровой высоты, ощетинившееся арматурой и длинными деревянными брусьями. Думаю, с этой стороны взять Белый Дом действительно невозможно.

Парень из отряда самообороны перед главной лестницей истерично просит всех разойтись. Потом узнал, что в это время весь ВС готовился к отражению штурма, приказ о начале которого был якобы перехвачен в 4.15. Поверить в штурм, да к тому же днем, мне трудно: во-первых, это не в их нравах нападать днем, во-вторых, я только что прошел по многим малым и большим улицам Москвы и нигде не видел никаких признаков, что войска или ОМОН готовятся к штурму. Поэтому отреагировал на эту игру в солдатики крайне отрицательно:

— Сразу полюбили командовать! Терпеть не могу, когда командуют!

Направились с Машей на другую сторону ВС. Вдоль ограды подиума СЭВа огромная толпа зрителей:

— Как на гладиаторских боях, — сказал я Маше.

Вчера еще пустой “Горбатый мост” рядом с ВС со стороны сквера ощетинился баррикадой. Беспрерывно строятся баррикады вокруг танков справа от ВС (со стороны СЭВа).

Только подошли с стене Белого Дома, и я сел перезаряжать пленку — объявили тревогу. Журналисты, вооруженные автоматами люди и все прочие бросились мимо меня от входа в подземные гаражи на площадь. По радио приказ убрать людей от стен. В течении пяти минут полное ощущение надвигающейся катастрофы. Впрочем, душа уже привыкла и настоящего страха нет. Какое-то равнодушие обреченных.

На площади встретил знакомых хиппарей: Поню с женой, его кого-то. Появился машин двоюродный брат Кузя. Все разговоры, естественно, о происходящем – под беспрерывный смех. Большевистских козлов все посылают, словно не верят в возможность атаки. Никто не сомневается, что если победим (вдруг!), то большевикам конец. Они сами ускорили финиш системы, которая без этого могла бы околевать еще несколько лет.

С отчаянным энтузиазмом люди строят все новые баррикады. Удивляемся: вот где советский человек нашел себя! Уже разбирают на булыжники мост над озерцом и строят заграждения слева и справа от памятника баррикадным боям 1905 года. Мне лень возиться: по мне и того, что есть, довольно. К тому же так извозился вчера, что вновь мараться не охота. Все же вместе с Кузей и Поней встаю в цепь и передаю булыжники: огромные камни по 5-8 килограмм.

В деле участвует человек триста, и за час вокруг памятника возникает две огромные классические баррикады из камней, ощерившиеся для большего страха бревнами.

Постоянно выступают Любимов, Молчанов, Политковский. На завтра (21-е) назначена сессия Верховного Совета РСФСР. Почему-то считается, что надо продержаться только до нее. Потом якобы они атаковать уже не посмеют.

Формируются “сотни”. Человек с мегафоном ищет кадровых офицеров для защиты здания. Называет номер подъезда для сбора. Полковник Руцкой, вице-президент России, призывает по радио увести женщин, и инструктирует, что надо делать в случае штурма: отойти на 50 метров, боевую технику пропускать, первыми не стрелять. Охране ВС, стоящей по двое у каждого окна, дан приказ в случае попытки штурма здания открывать огонь без предупреждения. Распоряжение в течении ночи много раз повторяется.

Полдевятого съездил домой за палаткой, зонтиком, самыми толстыми куртками. В программе “Время” зачитывают новый указ о средствах массовой информации, сообщают о признании ГКЧП по всему Союзу. Невнятное отношение Запада: так — созерцает, мечтая только о том, чтобы изменения в политической структуре СССР не нарушили процесс разрядки! Лишь Всемирный Экономический Союз прервал всякий торговый связи с СССР. Из той же программы узнал о введении комендантского часа с 11 вечера. Настроение хуже некуда. Спешу собраться изо всех сил, чтобы не попасть под действие этого самого часа или застрять в отцеплении. Звоню Лене, жене Кузи. Она в полуобморочном состоянии. Голоса только что сообщили об объявленной пятнадцатиминутной готовности перед назначенным на 9 штурмом. Говорю ей, что это липа, я был там 45 минут назад и никаких признаков штурма не обнаружил. Наоборот, ощущение, что весь город идет к нам.

Однако уже на ходу одеваюсь во все теплое, почти бегу по улице. В метро четыре минуты с лишним нет поезда. Ужас, что прервали движение. Наконец, поезд появился. Ближе к станции “Баррикадная” он уже наполовину забит едущими на защиту Белого Дома. Все читают листовки, наклеенные на дверях вагонов. Наверх едем двумя плотными колоннами: все с вещмешками, как в войну, одеты соответственно для ночевки на улице.

Баррикады уже перед самым метро “Баррикадная” (больше­вики как в воду глядели). Настроение постепенно улучшается. Миную последнюю баррикаду у статуи Павлика Морозова. Узнаю из сообщения, что Павлов по состоянию здоровья вышел из ГКЧП. Все на площади ликуют. Никто ничего не боится. Никаких признаков штурма. За ночь неоднократно объявляли, что отстранен Язов и командование армией передано Моисееву, что отстранен Крючков... Все это оказалось неправдой, но настроение поднимало. Язова отстранил лишь Горбачев вечером 21-го, когда ему вернули связь. Моисеев был на своей даче в том же Крыму и узнал о назначении от Горбачева...

Лежим в палатке, прячась от дождя. В палатке как-то неспокойно: ничего не видишь, чувствуешь себя в мышеловке. Вдруг тревога. Быстро вылазим и узнаем, что начался штурм. Пока только выстрелы где-то в отдалении. Стоящий рядом усатый парень в тельняшке смотрит на часы:

— В двенадцать начали, падлы!

Все отчетливее звуки стрельбы. Трассирующие пули рассекают черное небо между гостиницей Мир и СЭВом. Кто-то в бинокль якобы видит, как люди с щитами уже штурмуют первую линию баррикад на Калининском.

— А я говорю: это самое плохое — спецназ, — комментирует сообщение какой-то мужик.

— А дзержинцев не хочешь?! — спрашивает парень с биноклем. — Вот самое плохое!

Говорю Маше:

— Все это жутко напоминает фильм Копполы: ночь, костры, дым, трассирующие пули в небе. Вот только пиротехнических эффектов маловато, дымовых шашек цветных, как он любит.

И снова через некоторое время:

— Да, Коппола бы руку, наверное, отдал, чтобы здесь быть и снимать скрытой камерой. Хотя все же по сравнению с “Апокалипсисом” слабовато.

Я говорю это, чтобы не молчать, с молчанием в душу проникает ужас. А способность к абстрактному разговору как бы возвращает ощущение нормальности.

И сразу кем-то в ответ высказывается циничное предположение, что все это сделано на его деньги, а сам он незаметно ведет откуда-нибудь съемку.

Кто-то распорядился в виду начавшегося штурма отойти от баррикады, что окружала памятник. Большая толпа поспешно отступает мимо нас. Начинается ругань между человеком, призвавшим отступать и парнем в тельняшке:

— Трус, не сей панику! — кричит парень и лезет через баррикаду разузнать, что происходит.

В течении часа жуткая напряженность. Толпа скандирует “по­зор!” и “Россия!”. Вернулся парень в тельняшке: атака была на Садовом. Один убит, двое ранено. Через некоторое время немного успокоились. Выстрелов больше нет.

Решили с Машей прогуляться по окрестностям осадного кольца (весь наш теперешний мир). Дошли до угловой баррикады на правом дальнем углу здания рядом с садиком. По существу, она состояла из одной трубы, которую, по-видимому, убирали, когда к Белому Дому подъезжали “наши” машины. Далее шла голая площадь вплоть до моста, начала Калининского и подиума СЭВа. Если бы дзержинцы реально прорвали баррикаду на Калининском, их бы уже ничто не остановило.

Взобрались на трубу. Под нами человек с мегафоном выкликал капитана М... и собирал третий взвод:

— Третий взвод! Сбор у светофора под знаком “Уступите дорогу”! Третий взвод!..

Страшно не было. Почувствовал верность поговорки: “На миру и смерть красна”. Право, глядя на этот сбор под знаком “Уступите дорогу”, поверить, что эти кретины нас победят — было трудно.

И все же помню, что в момент штурма, когда парень с биноклем уже “разглядел” штурмующих баррикады спецназовцев — под беспрерывные предупреждения Руцкого отойти от стен и про стрельбу без предупреждения — подумал: почему они все время нас побеждают? Вспомнилась демонстрация 28 марта, когда спецназовцы меня били головой об колонны Большого театра, вспомнились разгоны всех демонстраций, избиения, аресты, свидетелем и, можно сказать, жертвой которых мне пришлось быть за десять лет моей «политической» жизни. Несмотря на то, что мы были правы, несмотря на то, что мы были умнее, несмотря на то, что нас было больше — они всегда до этого дня нас побеждали! Сомкнутые щиты, блестящие каски, мелькающие дубинки и грохот каблуков их ботинок по мостовой — и люди рассыпаются, падают, бегут от них по переулкам.

Сегодня и бежать было некуда, и люди, сами запершие себя в ловушку, были готовы защищаться: стальными прутьями, бутылками, камнями. Были и автоматы. Так что без крови сегодня не обошлось бы. И все же часа в три ночи я заявил, что, по-моему, они вообще не пойдут в атаку. Это было бы слишком дико. Они же понимают, что в случае штурма тут ляжет несколько сотен человек. Что они будут делать потом с таким морем крови?! И все же ждал худшего. В конце концов, китайских их коллег на площади Тяньаньмень не остановило ничто. А наши никогда не были сильно умнее и человечнее китайцев.

Зато народ! Народ свой за эти две ночи я полюбил!

Вновь и вновь говорит Любимов, приезжает Шеварнадзе, объявляют, что адмирал Балтфлота отказался выполнять приказы ГКЧП. Ликование. Какое-то комическое сообщение Политковского о Тизякове. Толпа ревет от хохота.

Около четырех ночи вновь нарастание напряженности. Сообщают, что предполагающееся направление атаки — Конюшковская улица, что позади посольства США, и парк Павлика Морозова, то есть буквально у нас за спиной, так что в случае атаки мы окажемся в самом пекле.

Спешно собираем рюкзак, на палатку уже нет времени. Сообщение повторяется еще через полчаса. Но ничего не происходит. По репродуктору предлагают тщательно следить за оградой парка, так как вероятно появление агентов КГБ. Тщательно следим, выстроившись в цепочку. За оградой шныряет какая-то бабка с сумкой. Собирает бутылки.

– Эй, несун! – кричат в толпе. Тревога сменяется смехом.

В четыре ночи я сказал:

— Нам бы только полтора часа продержаться.

— Почему? — спросили меня.

— Они при свете не атакуют.

Действительно, не знаю уж почему, но это не в их нравах. Хотя чего уж яснее: днем свидетелей больше. Ночью же все лишние и случайные уходят спать, а когда проснутся и верноподданнически пойдут на работу, все уже будет кончено, и средства массовой информации никогда не сообщат, сколько было проломлено голов и пролито крови.

Светает. Снова, в который раз, начинается дождь. Палатка уже собрана и можно, и даже очень хочется! — уходить. Но из Белого Дома умоляют не расходиться: они могут напасть в любой момент!

Но люди устали и все равно уходят.

Ждем до семи утра и тоже идем домой: нет сил.

Льет не переставая. Почему-то идем по Калининскому. Перед СЭВом при спуске с подиума очень слабая баррикада. Уже профессионально обращаю на это внимание. Идем унылые. На пересечении Калининского и Садового видим с моста груду перегородивших дорогу троллейбусов в несколько рядов. Отмечаю вслух, что сделано хорошо! В тумане и под дождем плохо видно. Людей не видно тоже, да и желания нет смотреть. Мы даже и не поняли, что это и есть место ночного боя.

Мокрые, до предела усталые прощаемся в метро. Вторая бессонная ночь на улице. И сколько, может быть, таких бессонных ночей впереди. Минутами предательски мечтается: поскорей бы уж нас победили! Покуда дух наше высок — до того, как мы не разбежимся сами. Может случиться самое худшее: мерзавцы возьмут нас измором. День ото дня к баррикадам будем приходить все меньше народа — и в какой-то момент не явимся и мы с Машей, может быть, по самой уважительной причине: начнется воспаление легких. И все жертвы, весь энтузиазм окажутся зряшными.

Мы еще не знаем, что это была решающая ночь! Что больше ничего похожего на нее не будет. Что утром мы узнаем, что Совет Обороны принял решение вывести войска из Москвы. Что Язов, Крючков и Лукьянов покинули Москву и вылетели из Внукова чуть ли не в Ливийскую Джамахирию. Неужели правда? — вздох облегчения!

Новости все лучше и лучше. Вновь поехали к Белому Дому. Маша еле дышит, но не отпускает меня одного. С нами наш приятель Олег Длинный. Взяли бутылку “Коралла”.

На цеппелине уже восемь флагов — по числу присоединившихся к Ельцину республик.

Когда узнали из объявления, что Руцкой поехал перехватывать заговорщиков, и что мятеж по существу провалился — выпили среди ликующей толпы. Народу с миллион. Вдоль баррикад плотным строем стоят молодчики. Дерзят текущей мимо них толпе:

— Где вы были раньше! — и хамски хватают за руки.

Это неприятно: пошлость победителей!

Впрочем, в победу верить трудно, даже несмотря на откуда-то взявшиеся автобусы с пирожками, пирожными и чаем с бутербродами. О том, что торжествовать рано, предупреждают и из Белого Дома.

Узнали, что в парке свалили статую Павлика Морозова. Оказалась первой в ряду других. Но сейчас это еще трудно предвидеть.

Побродив два часа, идем домой. С балкона Белого Дома  заливается живой Малинин:

— ...Раздайте патроны, поручик Голицын... — Толпа свирепо взвыла. Теперь тут беспрерывный концерт. Надо думать, и «Машина времени» скоро появится.

Посмеиваясь идем в метро. Навстречу все новые и новые толпы. Похоже, что все кончено, и следующие ночевки на траве отменяются.

Но в 11 вечера в “Вестях” (после рабски перелицевавшейся программы “Вре­мя”) комментатор сказал, что в городе неспокойно, спецвойска КГБ якобы получили приказ о штурме, поэтому просят всех граждан продолжать охранять Дом.

Более ни секунды колебаний: хватаем теплые вещи, термос с чаем, палатку и несемся к ВС. Чистое небо, звезды, похоже, ночевка будет приятной. По короткому, хорошо известному пути прошли на площадь. Перед нашей баррикадой на “Горбатом мосту” — отряд спецназа с щитами, человек в сто пятьдесят. Жуть! На площади столько же народа, как и вчера, по слухам, тысяч пятьдесят, но все еще более военизировано. От дневной фестивальности не осталось следа. Люди построены в цепи и отряды, шастают мрачные сикарии и афганцы: ищут провокаторов и агентов КГБ. Кажется, так ни одного и не нашли. Общая мрачность и примитивность игр портят настроение. Тупые политические разговоры, тупые песни. Чувствуется, что нам здесь делать нечего. Только сознание одержанный победы и гордость за людей, которые вчера вместе с тобой готовы были погибнуть, мирит с происходящим.

Объявили, что в 12.04 ночи самолет с Горбачевым, Руцким и Силаевым вылетел из Бельбека, военного аэропорта под Севастополем, в Москву. Крик восторга. Теперь у них лишь два часа быстро переломить ситуацию. И ведь стоит вдоль Конюшковской улицы (справа от парка Павлика Морозова) отряд спецназа с щитами и дубинками, и никто, насколько я понял, не знает точно, кому он подчиняется, и что он тут делает? Эти два часа довольно нервные, хотя с предыдущими ночами в сравнение не идут. Ни одной тревоги. Когда стали вдруг строиться в цепь и браться за руки, дабы пресечь проникновение лазутчиков, только улыбнулся. Все эти штучки с паникой уже изрядно надоели. Больше всего досаждает холод.

Часа в три ночи победа очевидна. Комитет арестован. Над площадью гремит самодельный салют из боевого оружия. И все же по репродуктору все время просят не расходиться. Чувствуется, что несмотря на дневной митинг “по­­бедителей”, концерт и все громогласные заявления — в победу все же до конца не верят.

В семь утра медленно убредаем вместе с танками. На стекле СЭВа позади баррикады надпись: “Забил заряд я в тушку Пуго”... Радуемся чувству юмора нашего народа. Мы еще не знаем, что в эту ночь Пуго покончит с собой выстрелом из пистолета.

Всюду встречаем знакомых. Так было все эти три дня. Все приличные люди были здесь. Впрочем, не очень приличные — тоже: много пьяных, много металлюг, много урловатых молодых людей. Но ссор и драк нет. Все горды — победой и друг другом. Бритоголовый любер братается с волосатым.

Решили посмотреть на место боя. По дороге якобы очевидец рассказывает очередную версию. В общем, БТРы стали разметывать заслон из троллейбусов за мостом, их стали останавливать. Один накрыли брезентом. Парень пытался договориться с танкистами, прыгнул на БТР — его втянули внутрь и выбросили уже убитым. Убили и того, кто пытался его подобрать — вытащить из под гусениц. Слепой БТР метался, кого-то сбивал, стрелял трассирующими пулями. Его подожгли бутылкой с зажигательной смесью (видел это потом в хронике — горел знатно!). Выскочивший офицер застрелил человека, бросившегося его ловить. Экипаж БТРа (“БТР-убийца” №536, как его потом окрестили) пересел на другой БТР и исчез. Атака захлебнулась. Вот компиляция из полученных противоречивых сведений. Даже число убитых точно не известно. Не то трое, не то четверо, не то даже пятеро. На месте трагедии вокруг почерневших, размытых, отмеченных палочками луж крови — цветы. Много-много цветов. Лежат пакеты, в которые кладут деньги. Надпись на стене тоннеля: “Вечная память вам, ребята!” Очевидцы, словно экскурсоводы, безостановочно удовлетворяют любопытство интересующихся. Впрочем, и без рассказов жутко. Достаточно взглянуть на развороченные троллейбусы. И фотографию на стене одного из убитых, сделанную сразу после атаки. Одно из самых страшных переживаний моей жизни. Идем к метро, сами как убитые. Маша плачет. Потом всю дорогу будет твердить, что извергов надо казнить — первый раз в жизни.

Все эти дни в городе не было милиции. Полная свобода как для защищающихся, так и для нападающих. Но к вечеру третьего дня они откуда-то повылазили. Но “службу” не несут. Лишь наблюдают издалека. Кажется, что больше всего они боятся — не напали бы на них самих. Им кричат, над ними смеются, их даже приветствуют: всем найдется место на этом празднике!

Вечером в гости зашел сын Дмитрия Витковского (кому Солженицын условно посвятил «Архипелаг ГУЛАГ») — Леша Бегемот. Идем с ним на “Эхо Москвы”: отнести им кофе — в благодарность за передачи в течении всего 20-го. По дороге стали свидетелями сноса памятника Дзержинскому: два могучих Sky-lift’а подхватили “Железного Феликса” и положили на бок на платформу. Толпа дико ликует. Я с пафосом говорю:

— Камень, ты победил! — имея в виду Соловецкий камень, установленный здесь в прошлом году. Такое соседство тогда сразу показалось кощунственным.

А над Белым Домом уже развивается Российское трехцветное знамя!

На следующий день — мощная атака на партию. К распоряжению о национализации собственности КПСС на территории России добавляется указ о приостановке деятельности РКП. Здание ЦК КПСС опечатывается. С крыши снимается красный флаг, вывешивается российский. Толпу еле удается сдерживать от погрома. В здании уже описывают имущество, работают следователи.

Повсюду новые назначения. Старый госаппарат заменяется. Бакатина делают председателем КГБ. Лукьянова отстраняют от должности председателя ВС СССР. Горбачев на конференции для журналистов, а потом на сессии Верховного Совета РСФСР юлит, выгораживает партию и себя, практически все сделавшего, чтобы заговор состоялся и удался. Ельцин давит на него. Он непримирим и полон решимости с прежним строем покончить сегодня и навсегда. Попов и Лужков отдают синхронно с ним суровые распоряжения. Снимают доску с музея Ленина, сносят камень на Манежной площади. Уже вчера заклейменный надписью “палач” памятник Свердлову ждет разделить участь своего боевого товарища с Лубянки. На Карле Марксе пока со вчерашнего дня лишь приписка к “Пролетариям всех стран — соединяйтесь”: “В борьбе против коммунизма”.

Поистине: в такие дни! Сон, психоделический трип. Не могу во все это поверить! В понедельник была полная убежденность, что скоро поедем в Сибирь, а в пятницу над Кремлем параллельно красному полощется российский триколор, и Лубянская площадь поражает отсутствием “Железного Феликса”, привычного с детства. Это же, казалось, будет вечно! И вот этому строю в три дня пришел конец!

Какую же свинью они себе подложили, глупые, зажравшиеся неумехи! И поделом. Пали, когда их власть докатилась до полного маразма. И даже любимый их переворот обратился против них. Господи, только бы это не был сон! А если это сон, то пусть уже никогда мне не просыпаться!

 

Свершился слом эпохи на глазах:

Сравнить могу с падением кометы.

Лавина мчится снежная в горах

Не скоро так, как совершилось это.

 

Как сон прошла, растаяла как дым

Эпоха, что застали мы в расцвете.

Так было ne quid nimis, что самим

Излишеством казалось жить на свете.

 

Свершился слом эпохи на глазах...

А помнишь — было некуда деваться

От сей громады. Был велик не страх,

Но стыд — что не хотелось просыпаться.

 

Свершился слом эпохи на глазах:

Мы все присутствовали, думали: “Без толку!..” —

Чтоб о своем участье в тех делах

Рассказывать завистливым потомкам.

 

20.8.-3.9.91

 

P.S.

Сейчас, почти восемь лет спустя, август 91-го кажется страшно далеким. Слишком много мы пережили за это время. И кому-то события тех лет, наверное, покажутся малозначительным эпизодом, неким случайным и рядовым протуберанцем политической жизни России, сор­ва­вшейся с привязи и понесшейся неизвестно куда.

Для других мы — изверги, повинные в развале великой державы, и что, на самом деле, нас следовало тогда подавить танками.

Я и сам перестал мучиться эйфорией по поводу той нашей победы. И порой думаю, что наше нетерпение разделаться с партией и совком было чрезмерным, хотя и очень понятным. Слишком уж легко было предположить, что с победой ГКЧП Перестройка повторит су­дьбу хрущевской оттепели. Что все, чего мы добились за последние годы, будет похерено, и на нас обрушится новая байда, не хуже брежневской, которая для нас, с нашим возросшим самосознанием, с нашей наколенной до последней крайности ненавистью ко всякому принуждению, будет непереносимой.

Добившись же свободы сами, мы не могли немедленно не поделиться ею с другими. Мы просто были честны и благородны. И наивны. Не столь порадевшие, как мы, на ниве политической революции, многие народы решили преуспеть на ниве “революции” национальной. Чего нам смотреть на Москву, мы и сами хороши! Забыв, что все, что сейчас в рамках общей границы существует, включая их собственные “границы” и “республики”, было некогда Москвой и создано. Так дети, повзрослев, спешат разменять старую родительскую квартиру, чтобы жить в своем крошечном гнезде, но независимо. А потом, может быть, всю жизнь, они будут вспоминать ее, и она даже будет сниться им по ночам. Но прежнего уже не вернуть.

Мы были наивны и в другом — в том, кому мы передаем нашу победу. И что наша победа бывшей номенклатуре, проворовавшейся, коррумпированной, давно положившей глаз на подведомственную ей собственность — была желанна столь же, если не больше. Мы и в страшном сне не могли представить, какой начнется бешенный дележ денег и этой самой собственности, что, подобно тому, как на хорошо политой и унавоженной почве прекрасно растут сорняки, под действием денежного ливня бурно пойдет в рост криминал, разрастется непобедимым баобабом, и что слабый нищий советский человек, твой вчерашний друг, не устоит перед искушением — брать, воровать, беззаконно и исподволь наживаясь, забудет клятву на Воробьевых горах, и вызовет законное омерзение или зависть тех, кому не так подфортило.

Да, мы имеем теперь то, чего у нас никогда не было, — свободу. Но зато не имеет более того, что всегда у нас было, — уверенности в примате духа над материей. Август 91-го был абсолютным торжеством этого духа, — когда несколько тысяч безоружных людей своей готовностью умереть за свободу — эту свободу заслужили. И я никогда не забуду, что видел это, что пережил это, что застал свой русский народ в его лучшие минуты. И уж совсем не этот высокий дух был виноват в том, что получилось потом. Повседневная жизнь разъедает нас исподволь, и только великая цель собирает вместе и делает нас лучше. И если эта “великая цель” ныне отсутствует, то это значит, что наша жизнь совсем не так трагична и плоха. Трагична лишь отсутствием иной цели, кроме жить и улучшать свое благосостояние. Просто и банально любить, работать, радоваться или страдать от непонимания и предательства.

А то, что “мы” стали меньше и утратили какое-то величие — это лишь амбиции и глупое тщеславие, ласкавшее нас в то время, когда больше нам порадоваться было не на что. Восемь лет назад мы предпочли империи свободу. Я и теперь готов отвечать за этот выбор.

 

январь 1999


 
Tags: мои баррикады
Subscribe

  • О правилах игры

    Думайте, что хотите, но сердце мое все равно с теми, кто выходит на улицу. Пепел Клааса стучит... Я слишком долго жил в тоталитарной стране, чтобы…

  • Россия как опыт инициации

    Стоит собраться нескольким русским людям – в вагоне поезда или за общим столом – они начинают все ругать. Это такой аттракцион. В свое…

  • Осуществление пророчеств

    Много веков подряд цивилизация развивалась под знаком усиления, типа, гуманизма и свободы. Собственно, это был главный тренд и смысл цивилизации,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments