Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Записки из больного дома (часть 2)


Непримиримо судят об эвтаназии непримиримые гуманисты, которые просто не понимают, что такое постоянная боль, которая не разрешится никаким избавлением. 

Пусть эта боль будет моментом истины. Теперь я принимаю решения, которые не имел сил принять прежде. Серьезные, жесткие для меня самого решения.

Мало людей способно жить в одиночестве. Отсюда поиск жены/мужа – а там и все остальное. Нет, это крайне важный опыт. Человек вообще сперва ничего не знает. Лишь много-много лет спустя, получив килограммы опыта на каждую единицу тела – он может, наконец, сказать, как называется то, к чему он стремится. Странно, но для меня это идеал, придуманный мной в 18 лет – и тогда же тщательно соблюдавшийся.

Я намерен к нему вернуться.

 

Врачи понуждают меня начать вставать, что мудрено делать на моей высоченной кровати, не доставая ногами до пола. Они велели приобрести бандаж и вырезать в нем дырки под калоприемник, который теперь украшает мою стому, и дренажную трубку.

Первое, что я узнал, встав и дойдя до окна, что окна всех палат с нашей стороны коридора выходят на морг, у которого в этот день стояла черная молчаливая толпа с цветами. Потом я наблюдал эту толпу неоднократно.

 

 

На одну ночь М. сменила замученную маму, спавшую то на свободных койках нашей палаты, даже на бывшей койке Василия Ивановича, то в коридоре на диванчике. И ночью меня полоскало двенадцать раз – М. едва успевала опорожнять судно. Полоскало какой-то черно-зеленой жидкостью, изливавшейся из пустого желудка. Может, в нее превратилась вода, которую мне, наконец, дозволили пить? Первый глоток воды, первый стакан чуть сладкого чай – какое это чудо!

И вот результат! Тошнота начиналась, стоило мне повернуться на правый бок. И я поворачивался, отчасти потому, что больше не мог лежать на спине, отчасти потому, что хотел спровоцировать рвоту и испытать облегчение. И оно, в конце концов, наступило, хоть и ненадолго.

Поэтому на следующий день я согласился на эту скверную назогастральную трубку, которую врачи упорно хотели в меня засунуть, и которая прежде не давала никакого эффекта. Уже в начале процесса меня стало рвать, а потом из меня вылилось литра два черно-зеленой дряни. Мне вкололи трамал с ортофеном – и мне стало легче. Только я никак не мог заснуть с этой трубкой в носу. Поэтому я самолично вынул ее – и через три минуты спал. А ночью проснулся, первый раз без боли, спокойный, словно здоровый – и стал писать в темноте. Тогда-то и был начат мой больничный дневник.

Утром красавец-врач Арнольд с небольшими щегольскими усами, установивший мне накануне трубку, допытывался, кто ее вынул?

Я спокойно сообщил кто. И не чувствовал никакого раскаяния. Я вообще не очень уважал мнения врачей, уже убедившись, что они "тоже люди", и могут и ошибаться, и быть далекими от гуманизма и интересов пациента, хотя бы ради мертвой буквы медицинской науки.

 

На месте Василия Ивановича появился новый пациент, немолодой мужчина из Калининграда. По отрывкам его разговора с зашедшей дочерью выходило, что он какой-то там писатель. Я даже книгу его увидел, которую он постоянно читал с карандашом.

– Твой коллега, – сообщила мама. Два писателя на палату – это многовато.

По словам врачей, сказанным тет-а-тет в его отсутствие, у него был шизофренический синдром. По его виду я заподозрил бы его в последнем скорее, чем в первом (писательстве). Хотя в этой профессии одно другому совершенно не мешает.

 

М. пришла перед самым закрытием посещения 1 апреля с букетиком гиацинтов. "Пусть здесь будет не такой тяжелый запах". Оказывается, она не была на Гоголях, просто не было времени: поздно встала, мало спала предыдущие дни… Зато сообщила, что все френды передают мне привет, чуть не весь ЖЖ бурлит от сочувствия мне (М. написала Роме на почту, а тот оповестил народ через свой ЖЖ).

Мое состояние было совсем не тем, что накануне. М. была права, видно и правда первое время после операции существует какой-то график плохих и хороших дней: становится лучше на третий, снова плохо на пятый и т.д. У меня опять все болело, не хватало воздуха, я метался, твердя Иисусову молитву – безо всякой пользы. М. осталась на ночь, сменить маму. Начала она с опорожнения калоприемника.

А до этого было восемь банок капельницы и назогастральная трубка, которую я попросил сам, помня эффект предыдущего дня, когда меня прополоскало – и я заснул.

Но после трубки меня стало кидать то в жар, то в холод, а трамал лишь силился увести в мутный сон, которого я не хотел сам, потому что боялся, что перестану во время него дышать. Несколько раз через М. вызывались медики, те самые, что проворонили мой перитонит – и они традиционно ничего не находили. В конце концов, они вызвали экгешника с чемоданчиком – и он тоже ничего не нашел. Сердце работало нормально. Все в норме, а губы и руки онемели.

Из коридора я услышал разговор уходящего экгешника, довольно симпатичного усталого мужика, по мобиле:

– Да, хожу тут и всех спасаю. Нет, никого больше нет…

Я пытался вспомнить название средства, которым облегчали дыхание отцу, но врачи ничего про него не знали и посоветовали не выдумывать. И вот М. полчаса махала передо мной альбомом, изображая вентилятор, и обтирала мокрым полотенцем. И через короткое время снова. И измучилась в конце концов так, что даже сердце заболело. Она сама стала как тень.

Ни попытки как-то особо дышать, ни Иисусова молитва – не работали совершенно… Вообще, каждому, кто предполагает встретиться с сильной и долгой болью, следует изучить какую-нибудь психотехнику, помогающую самогипнозу. Еще лучше научиться впадать в транс и выходить из своего тела, как герой "Странника по звездам" Джека Лондона.

Пытался вспоминать стихи, что-нибудь отрадное. Но голова не варила, потому что ее то и дело разрывала трамаловая струя беспамятства, притом, что дышать я не мог и заснуть до конца тоже.

Такая, значит, была ночь.

 

А утром М. нашла, что в двадцати метрах от моей палаты существует совершенно пустая палата на двоих. Почему же меня, блин, не положили туда?! Мама пошла к заведующему отделением, Владимиру Карловичу, и тот бодро сообщил, что не имеет возражений против моего переезда (лишь потом я узнал, что палата эта №13). Я извинился у сополатников из прежней 9-ой палаты за причиненные хлопоты, они пожелали быстрого выздоровления. Я даже перенес бутылку воды и мобильник.

Ох, я словно попал в пятизвездочный отель! За распахнутым окном едва не готовые распуститься белые березы, совершенно забытый воздух и покой – потому что можно было закрыть дверь и не слышать коридор и вечный телевизор. Сразу за дверью в предбаннике – умывальник и сортир. В таком стойле даже такая кляча, как я, могла надеяться стать рысаком. Я как-то сразу поверил, что в этой палате я поправлюсь.

Чуть я лег, меня попросили пройти на перевязку. До этого мне делали ее прямо в палате. Профессор был как всегда доволен результатом – и когда уже на выходе я сказал ему о прошедшей ночи – он резко назвал это моими фантазиями. Мама услышала и зарыдала: ему никогда не верят, а ведь из-за этого он чуть не умер на второй день!

Профессор стал ее успокаивать, и мы направились к окну холла, где жарко заспорили на глазах пациентов и дежурной сестры. Я, видимо, действительно стал выздоравливать, потому что не выдержал и резко перебил:

– Нет, это вы теперь, профессор, послушайте!.. Вы все говорите: слушайте меня! – но сами никого не слушаете. Мне уже 47 лет, и я много чего повидал. По одной из своих профессий я плотник, на мне буквально места нет живого, и я очень хорошо переношу боль…

– Я не заметил, – вставил профессор.

Тогда я стал задирать ноги и ставить их на батарею, чтобы показать ему шрам от полученной в море раны, которую я сам себе зашил безо всякой анестезии.

– Ну и что?

– И поэтому, когда я говорю, что больно – это действительно больно! А когда говорю, что задыхаюсь – я действительно задыхаюсь!

Он совершенно не ожидал такой отповеди. Поэтому стал ссылаться на мой субъективизм.

– У меня есть и объективный свидетель, жена, которая полночи махала передо мной альбомом, пока ваши врачи говорили, что все хорошо!

Я собирался сказать ему, что мало лежал в больницах и не знаю о возможной непереносимости некоторых лекарств, или что после двух наркозов у меня не заработали нормально легкие – но он не желал слушать: "Субъективизм" – было для него нормальным оправданием всего. Все, кроме врачей, впадают в безнадежный субъективизм, и лишь врачи, как античные боги, – объективны и непогрешимы. Я махнул рукой и ушел в палату.

Неожиданно он зашел в палату, сделал еще один осмотр, объявил о сокращении капельниц, о возможности есть пюре и кашу с завтрашнего дня и киселя и компота без сахара – с сегодняшнего (где только их взять?), что было отрадно.

И тут он внезапно заговорил о странности наших отношений, что мы говорим, не слушая друг друга, что мы с мамой воспринимаем персонал за врагов… Начался новый спор, где опять мелькали "субъективизм" и куча научных терминов. Профессор даже обвинил меня в неумении логически мыслить. Этого я снести не мог:

– Знаете что, профессор, помимо всех прочих профессий, я еще писатель, журналист и литературный критик – и с логическим мышлением у меня все в порядке! (Профессий так много, что в эпикризе мне потом напишут: "профессия: не работает". Напишут человеку, загнавшему себя на работе, как лошадь…)

– Не знаю, за кого вы меня тут держите, но вообще-то я очень рациональный человек, – закончил я.

Тут мама спросила: не могла ли на задыхание подействовать капельница?

– Могла, – легко согласился профессор. – Одна банка электролита равна четырем килограммам мяса… Эх, зачем я это сказал?! – оборвал он сам себя.

– Вот видите, доктор, а вы обрушивали это на меня, вегетарианца, столько дней!

– А не могла ли его болезнь развиться от его вегетарианства? – спросила мама.

– Вряд ли. Я слышал теорию, что у вегетарианцев удлиняются кишки, но думаю, у него это врожденное. Наоборот, если бы он ел мясо, в таких-то и таких-то отделах кишок (не помню, как он их назвал) уже в двадцать лет образовались бы некрозы. Вообще, вегетарианство с точки зрения здоровья кишечника более полезно. Мясо дает тяжелые, долго не рассасываемые осадки… Вегетарианство вообще-то, наверное, более правильная вещь… – кончил он.

Вот, что довелось услышать!

– Я вас очень уважаю, доктор, не подумайте!.. – начала мама примирительно. – Я же знаю, что вы спасли Саше жизнь!

– Да это пустяки… – заскромничал доктор. – Главное, чтобы он здоровым вышел отсюда…

Действительно.

Весь день я был слаб, как лист. Еле прошел коридор, к чему меня призывал профессор, прополз по стеночке, держась за поручень. Ах, я и сам рад бы летать! А дальше был смурной день, ибо мне все же вмазали трамалу, от которого мы с профессором по моей просьбе решили отказаться. И я вырубился на полтора часа – и встал с дурной головой и по-прежнему без воздуха и сил.

Ночью никак не мог заснуть: все время лез в башку мучительный трамаловый сюжет на тему терактов, который я знал уже досконально. 

Вырубился на полчаса и вскочил красный, с расцарапанной спиной, в тошноте… Так умер Хендрикс. И потом всю ночь эта тошнота, сухость во рту, трамаловые ломки. Плюс продолжающийся отходняк от наркоза. В голове куча мыслей, сюжет рекламы соков: молодая красивая больная в палате, в лице испуг и боль. Входит врач, красавчик, вроде Альберта, и объявляет: "Больная, слушайте меня! Теперь вам запрещено всякое употребление воды и любой другой пищи…" "А сок?" – слабо пищит она. "Тем более сок! О нем забудьте надолго…"

Камера наезжает на лицо больной, глаза крупным планом – и там мы, согласно дешевому киноприему, видим ее "мысли": как она, еще недавно веселая и здоровая, входит в магазин, берет сок такой-то марки, а потом с удовольствием пьет его у себя дома. Слоган: "Пейте сок (такой-то)… пока доктор разрешает!"

И хрен знает чего еще лезло в голову с невероятной скоростью. Она уже дымилась, а я ничего не мог с нею поделать. Отходняк – дело страшное.

 

Заснул на полтора часа уже утром после укола кетонала, щедро тут раздаваемого, мучаясь до последнего. Потом появился профессор – и вдруг пожал мне руку. И пригласил в перевязочную, где выдернул из меня дренажи. И отменил капельницы, зато разрешил пюре, нулевой йогурт и сырок. А в окне в голубом небе летали чьи-то белые голуби.

Это было как обновление. От нормальной ли еды, отсутствия капельниц – силы росли во мне прямо на глазах, я сам не мог поверить. Впрочем, если они всё сделали в своей области нормально – на мой иммунитет можно положиться, он гвоздь перемелет. Все срастется, как на собаке.

Это был первый нормальный день, я даже расчесал часть волос, потратив на это больше часа. А потом прошел до самого конца коридора корпуса, где было женское отделение и большое торцевое окно: а за ним молодые люди в садике, сосны, солнце… Зима кончилась за те дни, что я лежал здесь. Как я им завидовал. Но всю эту простую красоту можно понять, лишь всего лишившись.

И первый день днем не было температуры.

 

Пока ты не пишешь из глубины абсолютной боли, вся твоя писанина – лишь грошовые обиды, упражнения интеллекта, праздные фантазии и удовлетворение мелочного эго. Да и 9/10 нашей жизни, если разобраться, это удовлетворение мелочного эго, разросшегося в наших глазах до большого и ценного, нуждающегося за свои "страдания" и таланты во все больших развлекухах.

Елозя на больничному матрасу и скрипя зубами от боли, я понял, каким количеством чепухи мы себя морочим: впадаем в осеннюю или весеннюю депрессию, мучимся актуальнейшим вопросом: "любит – не любит", казним себя: "а не тварь ли я дрожащая?", хватаемся за пять работ, чтобы что-то кому-то доказать, планируем, страшимся и воображаем, изнуряя и калеча себя – в надежде на какой-то необычайный результат… Охваченные мороком, мы всячески усложняем себе жизнь, не видя, что самое нужное и прекрасное – всегда рядом с нами и почти или совсем бесплатно. (Раскрою секрет: это не женщины (мужчины), не половая и прочая любовь, не семья…)

Словно брат старца Зосимы, я видел тщету и глупость своей прежней жизни – и красоту того, что всегда было и есть вокруг меня. Я постиг главный секрет: "Жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай".

Надо сосредоточится на главном, прервать все поиски. Давно это говорю, много сделал – но вот, через что пришлось пройти.

 

Больной – человек, день за днем терпеливо наблюдающий перемещение солнца по небосклону.

 

Идеалы тех, у кого полно жизненных сил, и тех, у кого их совсем нет – не похожи. Если в 18 лет моим идеалом жизни был философ на базаре, то теперь – калека в каталке.

Тогда, тридцать лет назад, боль дала мне понять Достоевского. За две или три недели, когда я уже мог читать – я прочел все, что мог найти. Пожрал как свое, ободравшее меня до самой основы. Стругацкие были забыты.

 

М. оперативно приехала с разрешенным киселем. Я заговорил с ней про свой случай, когда человека после двух полостных операций подряд – возвращают в общую палату на неудобную складывающуюся кровать… Она, имеющая отличный клинический опыт, сообщила, что больных после несложных операций не отправляют в реанимацию. А трудности, как считают врачи, помогают больным выходить из наркоза.

Сама она плохо выглядит: после той ночи все время болит сердце. Ругает маму, что она так облизывает меня, а мне надо бороться за существование. Долго расчесывала часть моих волос. Говорили очень много, ибо это был из моих хороших дней.

 

Следующий день после бессонной ночи был совсем другой: бросало то в жар, то в холод. А главное, что не опорожненный за ночь приемник (я щадил спящую на соседней койке маму, помня упреки М.) – частично оторвался и залил содержимым все раны! Так для меня началась Пасха.

Хорошо, что утром дежурил Артур, мальчик умелый и исполнительный – и он все обработал изумительно, а потом поменял приемник.

Сперва пришла Алла К., подруга мама, которая сделала для меня первый в своей жизни кисель. Вместе с ней ее бойфренд Сергей. Я умудрился рассказать им и о секретах приготовления французского коньяка, и об истории понятия "Украина", и о теориях происхождения слова "Русь" с приведением финских корней. Это люди не эрудированные, но сердечные и по-своему правильные.

А чуть позже снова пришла М. – с новым киселем и колонками для плейера, хотя я просил ее плюнуть на глупую идею – слушать вместе с мамой аудиокниги, к тому же у меня вот-вот должен был появиться сосед.

Для нее я, катаясь по постели и мечась из жара в холод, надиктовал состав проекта перепланировки ее квартиры. Оказывается, никто, включая всех архитектурный друзей и почти родственников, не знает, как это делать и подавать. Будь у меня чуть больше сил – я бы сам сделал здесь проект на компе.

Она ругала раздолбайство N и необязательность NN, к которым она обратилась за помощью. Ругала и эгоизм Вани, который и в такой тяжелый для нее момент жизни думает только о том, как бы сделать себе жизнь легче.

Мне отсюда все это кажется театром. Разве они понимают, в каком счастье живут?

А затем новая ночь бессмысленных метаний. Но я уже чувствую, что химия выходит из меня. И меня трясет от внезапной температуры 38,0, поднявшейся к ночи. И я все ждал: скажется ли утренняя авария?

Стоило мне попытаться заснуть – подступала тошнота, оборачивающаяся в лучшем случае отрыжкой, хотя я несколько раз хватал ковшик. Всю ночь я играл ванька-встаньку: сяду так, лягу сяк, ниже, выше, на этот бок, на тот. Слава Богу, у меня теперь есть возможность лежать на боку – если бы не эта сартровская Тошнота.

За всю ночь я отключился три раза на полчаса: просто провал в бессознательное, обрыв видимости. И новый толчок тошноты поднимает меня.

 

Но еще один зубец маховика щелкнул – и начался новый день. Без прежних киданий в жар и холод. Но заснуть все равно не мог, да особенно и не давали. У меня появился новый лечащий врач, Рубен Семенович, доминирующей в нашем отделении национальности, довольно молодой полный человек серьезной наружности, сменивший давно исчезнувшего из моей больничной жизни Михаила Евгеньевича.

Развлекая себя, стал рисовать проект крытого аквапарка, пришедший в голову ночью среди метаний и странных видений, источником которых служило все: тени на стенах, шторы на окне, отсветы на посуде… Такая вышла четырехэтажная улитка с двумя куполами…

Рубен Семенович все побуждал меня больше двигаться, ходить по коридору. Я и сам чувствовал, что если смогу нормально спать – выздоровление пойдет как на дрожжах. И я борюсь со своей слабостью – первый раз сам опорожнил приемник в дабле. Это было как пробежать стометровку. Потом делал это еще два раза, ибо мама, наконец, уехала. Мне надо перейти на полное самообеспечение.

А в палату привезли системного администратора или сетевого менеджера около 30, высокого, полного, с невыразительным лицом, но оказавшимся идеальным соседом. По предварительному диагнозу у него панкреатит. Его тоже зовут Саша. Теперь уже я оказываю ему услуги: вызываю сестру менять бутылку капельницы, чуть-чуть рассказываю про больницу, врачей, сестер… Причем рисую вполне радужную картину: врачи профессиональные, условия приемлемые, особенно в этой палате. У него это первый подобный опыт в жизни, хотя я уверен, что он выйдет раньше меня.

Вдруг появился Лёня. Он привез книжку Андрея Поэта, изданную его мамой после его смерти. Рассказал, что сделал в квартире, как съездил за город, какая везде весна. Не зря я, видимо, прослушал в интернете пять вариантов песни "Не для меня придет весна, Не для меня Дон разольется…"  – прямо за несколько дней до катастрофы. Все синхронизировал.

…А для меня металл врача – он в плоть несчастную вопьется… И слезы горькие прольются. Такая жизнь, брат, ждет меня…

Еще это был день моего первого выхода в столовую. Увидев меня, повариха предложила сесть за стол: сами принесут. От Ёлкина воняет, как от бомжа, а его соседи по палате, писатель-шизофреник и симпатяга аппендицист, спокойно сидят рядом с ним за столом. Уже привыкли. А мне там предлагалось лежать по сей день.

Коллектив больницы ожидал наплыва пациентов после Пасхи, как он ожидал их после терактов. И тут он оказался прав: свободных мест в палатах больше нет. 

Трудно поверить, что можно опорожнять своими руками собственный кишки, этот вонючий приемник у тебя на животе. Но можно привыкнуть ко всему. Вот мои бывшие соседи привыкли же к Ёлкину.

Уже по мобиле продолжил консультировать М. по проекту. Я начинаю приносить пользу, а не одни хлопоты.

 

Боль обрывает иллюзию за иллюзией, срывает все покровы. Настоящие идеи могут стоять только на боли. Теперь мне так за многое мучительно стыдно. Понятно, когда нет жизненных сил, многое, что казалось красивым и важным – кажется нелепым и отвратительным… А как потом пойдет? Вот я и хочу привалить тут камень боли…

Человек должен испить свою чашу. Для Л. это была зона. Я думал, что с меня хватит этого лета, осени и прочего. Я обольщался: платить пришлось больше. За что? За самостоятельность. Как ни странно, я лишь теперь воспринимаю себя как полноценного человека. Больница стала достойной кульминацией года.

М. говорит, что больной должен как можно больше вещей делать сам – чтобы быстрее выздороветь. Но и здоровый тоже. Должен быть неприкрыт, уязвим, ответственен. Он должен выстругать свой дух один на один.

 

Этой ночью я в упор разглядел своего врага.

В тот момент, когда мозг был готов отключиться – происходил словно толчок. Ноги резко холодели. От ступней холод поднимался вверх, после живота таща с собой еще и дурноту.

Это была очень сильная армия. Пробовал ли я атаку на правом фланге, то есть повернуться на правый бок и заснуть – левый фланг врага немедленно наступал на меня, блестящая рыцарская конница. Пробовал ли на левом – то же самое. Сперва я считал, что не могу заснуть на спине, и даже особо не пытался, – а, значит, цент вражеского войска будет не готов. Увы, и тут он был неуязвим.

И все же где-то в два ночи я одержал краткосрочную победу и заснул на час. И видел совершенно не мой сон. Где почему-то было много людей из Израиля, жара, пригнавшая их всех "сюда", хотя тут тоже была Сахара, фестиваль хиппи с концертом Сукачева (это из статьи в бульварной газетке, найденной мной на диванчике в очереди на перевязку, где рассказывалось как на премьере "Дома Солнца", фильма про хиппи, снятого Сукачевым, Стас Намин подрался с актером Паниным). Были тут и М. и Кот (Ваня) и маленькая родившаяся собачка, которую я спасал… Какой-то магазин эзотерического типа, какой-то авангардный театр в таинственном подвале, какая-то комик-группа, очень меня раздражавшая, так что я даже с ней подрался… Ярко, сумбурно, жестко. Вещества все еще бродили по крови. Хотя голова первый раз не видит мир через воспаленную пелену, фантазии не скачут с такой жуткой силой.

 

Это был первый день вообще без лекарств, даже антибиотики мне перестали давать. А от церукала и обезболивающих всех типов я отказался сам еще раньше. И так на заднице невозможно лежать. Профессор разрешил мне даже есть мороженное. Все для поправки, все для победы!

И каждую ночь, выключая свет, я говорю себе: ну что ж, готовься к бою. И это был действительно бой: со сном, бессонницей, тошнотой… И полное отсутствие сил утром, когда я вырубался на полчаса.

Наш организм вообще боится ночи – по традиции, унаследованной с доисторических времен. Ночь – это опасность. Больной организм воспроизводит все древние страхи. Ночь напоминает ему смерть. Поэтому он бдит, будит тебя, предупреждает. А ты ругаешь его последними словами!

А толстый Рубен Семенович, пришедший с обходом, обвиняет меня, что я ленюсь ходить. Профессор же заявил, что я обложил себя подушками и не хочу вставать с постели вовсе. А это я сделал маленький загон для снов.

Зато я не ленюсь писать. Тоже когда есть силы.

 

Когда это началось, когда я стал обращать внимание, что мой живот вылезает вперед, что прежние штаны малы? Лет около десяти назад? Я приписал это образу жизни, пиву, хотел бегать по утрам, качать пресс, как в молодости…

А это были раздувшиеся воспаленные кишки, еще и перекрутившиеся, так что живот, как старый мяч, потерял свою форму, что я и сам замечал и дивился. Почему это должно было со мной случиться? Для смирения? Чтобы я, подобно многим, пережил операционный стол, имел опыт этой боли?

 

Солнце появляется в окне в пять часов, вместе с посетителями. И тогда становится совсем жарко, ибо топить не прекращают. Поэтому то открываю окно шире, то прикрываю его к ночи. В палате объективно свежо, сосед оценил это, но я не замечаю. Мои легкие слишком угнетены двумя наркозами. А ведь "наркоз" происходит от нежного Нарцисса.

Пока приехавшая мама чесала мне колтун, я первый раз за эти дни читал (до этого лишь слушал Гоголя в наушниках). Это был О. Генри, купленный ею по моей просьбе. Пришла М. с персиковым соком без сахара. Мечты осуществляются. Мне даже бананы разрешили!

Вошла она в дурном настроении, сходу поцапалась с мамой. Но потом отошла, когда села разбирать колтун после мамы. Мама мечтала бы состричь волосы совсем. Всю жизнь мечтает об этом – и вот такой повод. Но и с ним удалось справиться и даже очень нежно – у М. отличная практика на собаках.

В общем, совместными усилиями волосы спасены.

М. дала на просмотр сделанный коллективно проект – и я нашел кучу ляпов. Нет, не могут без меня! А она не хочет ждать, пока я наберусь сил и сделаю сам как надо.

Мама сварила в чайнике яйцо всмятку – и я с неожиданным удовольствием его съел.

Когда мы остались одни, М. как-то подобрела и повеселела. Рассказала кучу историй, пожаловалась на кучу проблем: с зубами, бронхитом, техосмотром, жилкомиссией, редактируемыми текстами: какие эти авторы чудовищные графоманы!

Это проблемы здоровых. Они мне теперь неясны. Мы не скоро станем похожими. Но я стараюсь: даже проводил ее до лестницы. "Совсем другой вид!" – говорит М. Да, когда я еще в новых черных штанах!..

На ночь мне дали феназепама, и я ждал, что получится. Сперва не получалось ничего, хотя я читал, сколько мог, утомляя мозг. Потом вырубился часа на полтора. И так еще два раза за ночь и один раз утром на более короткие сроки. Нет, это была совсем другая ночь! И утром было гораздо больше сил. Я стал чуть-чуть походить на человека.

 

Вчера смог подстричь усы, сегодня ногти. Живот побаливает в нескольких местах, и мой главный враг изменил тактику: теперь он не нападает по ночам всем флангом на мой фланг. Вероятно, я все же как-то разбил его, и он прибег к партизанским методам. Он окружает и овладевает мной, пока я сплю, и, резко проснувшись, я оказываюсь с лихорадочно работающими легкими и разбитым телом, словно не спал, а скакал.

Рассказываю это маме и М., вновь посетившей меня. Проект отвергли, но не по моей вине. Спорили с ней об экзистенциализме, Юнге, который как верный сын христианской культуры – так и не преодолел элементарного дуализма. Его довольно жалкие философские рассуждения вывешивает в своем ЖЖ наш старый друг М.С., который внезапно объявился и хочет зайти к М. в гости. Три года он жил и трудился в Крыму феншуйным садовым дизайнером.

С М. у меня снова ни о чем не получается договориться. Кроме критики плохих романов, которые она теперь читает как член некоего жюри.

Первые полбанана – я вхожу в новую жизнь!

 

Ночь – поле битвы. Каждую ночь враг мучит мня. И каждую ночь я отвоевываю кусочек территории. Самые трудные – первые часы, когда даже феназепам бессилен. Попытка заснуть воспринимается организмом панически, словно он кричит мне: "Ты умираешь!"

И все же я проспал 4-5 часов в несколько приемов, полных пустых снов без воспоминаний, от которых проснулся еще более бессильным, чем лег, с парализованными легкими и отрыжками у самого горла. Но и это успех.

Комиссия во главе с профессором и Рубеном определила на следующей недели от меня избавиться. Профессор даже снял все швы. Они удивлены: все их спрашивают: когда же вы меня отпустите? Я же спрашиваю – а не слишком ли вы спешите?

Эти люди в палатах не умеют ждать, не могут жить без развлечений вроде работы или ящика. У меня же и книги, и музыка, и дневник, и альбом для рисунков и проектов, которыми я развлекаю себя. Я могу лежать тут целую вечность.

В конце концов, на своей больничной койке я могу думать, не отвлекаясь на заботы. Мне жаль людей, лишенных этой возможности. Тем более этой способности. Они видят простоту там, где все очень сложно, и сложность там, где она и не ночевала.

Все пациенты больницы кажутся мне школьниками, седовласыми и обрюзгшими.

Вот и мой сосед лишь смотрит фильмы по какой-то небольшой прямоугольной хрени или играет в игры по мобильнику. Но он очень спокойный и покладистый человек. Мне удобно с ним в палате.

Мир этих людей отравлен миллионом ложных вещей: что надо купить, куда поехать, что посмотреть… Их мужья думают о спорте по ящику, выпивке и сексе, их жены все время в поиске каких-нибудь перемен, посуды ли, квартиры, ремонта, летнего отдыха, школы для детей, собаке, кошке. Их все беспокоит, они все пытаются лучше устроить.

Каждый день они решают сотню проблем, большую часть из которых породили сами… Как хочется убежать из всего этого, изолироваться, как монах. И ведь всю жизнь я об этом мечтал. Теперь у меня есть хорошая отмазка. Теперь я инвалид.

Больно лишь смотреть через окно на эту невероятную весну! Уже трава полезла на газонах перед корпусом.

 

Даже Гоголем, прослушанным с диска, я недоволен. Ясно, что комический писатель должен сперва обкромсать личность до нуля, чтобы она хорошо и удобно смотрелась на комедийных подмостках. Но не до такой же степени! Хоть бы на 5% добавил юнговско-достоевской "компенсации", хоть чуть-чуть бы усложнил характер, нашел какую-нибудь странность, несколько меняющую образ… (Кстати, образ Чичикова совсем не плоск. Потому что в нем то и дело просматривается сам Гоголь.)

И эта бесконечная нравоучительная разоблачительная риторика, высокомерная и крайне примитивная!



(прод. след.)



 



Tags: беллетристика, больное
Subscribe

  • Успех

    Большинство людей не верит, что одного их таланта хватит, чтобы добиться успеха или пробиться куда-нибудь. Для реализации своих амбиций им нужны…

  • Талант

    Сколько их, талантливых людей, которые умеют петь, играть, сочинять, рисовать, «летать»... – только жить не умеют. И талант им…

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments

  • Успех

    Большинство людей не верит, что одного их таланта хватит, чтобы добиться успеха или пробиться куда-нибудь. Для реализации своих амбиций им нужны…

  • Талант

    Сколько их, талантливых людей, которые умеют петь, играть, сочинять, рисовать, «летать»... – только жить не умеют. И талант им…

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…