Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Записки из больного дома (часть 3)


Сегодня меня навестило два попа, о. Алексей и о. Саша, и Олег Пудель. У достойного человека и гости достойные. Сестра даже приняла нас с Пуделем за братьев.

– Все мы братья, – ответил я привычно.

Гости принесли кучу дисков и историй. Саша, оказывается, в этой больнице родился. А Хвостенко помер. По их словам, бесконечное количество людей передают мне привет. Рассказали про одноногого теперь Абрахаса, страшно довольного жизнью: "Все получилось!" – воскликнул он в энтузиазме, столкнувшись с Лешей у Трех вокзалов. Отсутствие ноги привело его к процветанию на почве нищенства. На площади Трех вокзалов он авторитет.

О. Саша был под впечатлением последнего стиха в последнем посте моего ЖЖ – про слона и врачей, где я, по его словам, все предсказал. Или накликал. Писатели вечно предопределяют свою жизнь своими писаниями. Самый яркий пример – Лермонтов.

Я коротко рассказал им о больнице в ее теперешнем виде, особо ярких минутах… Показал шторы на скрепках: у больницы нет денег даже на грошовые колечки. Чего уж говорить о койках или чем-то еще.

И пошел философствовать в духе брата старца Зосимы.

 

Поддержали меня, молодцы – и пошли на концерт Умки в "Меццо-Форте", откуда она вдруг позвонила мне:

– Санька, ты что, умирать собрался?

– Собрался было…

– А потом передумал?

– Передумал.

Извилась, что не может навестить: завтра уезжает. Снова коллективный привет от друзей и знакомых Кролика.

Надо было попросить у Анечки спеть для меня на концерте очень подходящую песню "про матрас":

Торговать и воровать, бомжевать и воевать

Только б не на вечной койке век бескрайний вековать

Ненавижу тот матрас, на котором первый раз

Я узнаю, что такое не дышать и не вставать…

Я всегда считал, что песня навеяна ее посещениями Гуру в больнице незадолго до его смерти. Она уверяет, что нет, обобщенный образ. Вот и я попал на этот матрас. Художник всегда стреляет точно, главное, чтоб не в себя…

А к вечеру температура стала подниматься, словно для того, чтобы посрамить оптимизм врачей.

 

Первый раз за десять дней нормально спал, часов семь за три раза. Врага больше не обнаруживаю, но сны пусты и глупы. Словно за эти дни они разучились делать полноценный продукт. И днем теперь постоянно тянет в дрему.

 

Никакие мрачные мысли не преследуют меня. Если я выздоравливаю – это хорошо, и все. Мне придется многое восстанавливать. Отношение к большинству людей, особенно к женщинам. Они для меня, как стулья в коридоре. Наверное, так смерть оставляет свою печать, пережигает этот главный корень. Или интерес к женщинам вызывается в нас лишь избытком жизненных сил?

 

Самое удивительное, что мне нравится тут. Я отдыхаю. Все последние месяцы я гнал себя на труд и выполнение обязанностей. У меня почти не было свободных дней. Каждое утро меня поднимала мысль, что мне надо хвататься за перфоратор, шпатель или валик. Теперь я совсем в другом состоянии болезни. Это состояние можно терпеть. От него даже можно получить маленькую радость.

 

Победа над сном – окончательна, двумя ночами подтвержденная. По моей теории моим врагом были остатки наркоза, надолго застрявшего в складках плоти.

Это еще не победа вообще: вчера температура достигла 38 и долго там держалась, пока мне не вмазали жаропонижающего. Хотя я ничего не чувствовал, мне не было как-то особо плохо.

В коридоре я установил себе дистанцию: один километр. Это десять раз пройти туда и обратно – от железной двери, за которой отделение с больными зеками, до женского отделения с противоположной стороны. Я высчитал это по несущим балкам. Их восемь штук – плюс еще небольшой кусочек коридора. Я надеваю бандаж, наушники плейера, чтобы никого не слышать – и хожу, словно заводной. В перерыве смотрю из окна лестничного холла на жизнь за больничным забором. С ней меня ничего не связывает. Это как кино о навсегда исчезнувшем прошлом.

 

Сегодня профессор, обеспокоенный температурой, пришел с ранья, ощупал и повел на УЗИ – в другой корпус, по длинным внешним коридорам над землей, в которых я на обратном пути заблудился. Больница не располагает колечками для штор, но располагает миленьким садовым дизайном под ярким весенним солнцем.

Несколько раз профессор объяснял девушке, которая проводила обследование, что со мной было. Они ищут скопление воды в межбрюшной полости. Чуть-чуть нашли у самого узкого таза. Профессор хочет провести терапию антибиотиками, а то придется резать и отсасывать.

– Вот, – язвлю я удовлетворенно, – я вы уже выпускать меня собрались.

После УЗИ он объявил новый курс антибиотиков, свечи, таблетки в рот. Выписка откладывается, и это меня меньше всего расстраивает. И куча новых анализов. А то совсем про меня забыли.

 

Ходит тут с некоторых пор средних лет больной с сильно избитым лицом: синяки под обоими глазами плюс разбитый нос. И скорешился он с моим бывшим соседом из прежней палаты, с которым я в неплохих отношениях: молодой парень с аппендицитом, появился на день позже меня.

Как-то подсели они в столовой за мой столик. Избитый скоро ушел, а я спросил знакомца:

– Что это с ним было?

– Урла побила.

– И что – сюда?

– А они его еще три раза ножом в живот…

 

Зрелый человек не нуждается в другом человеке. Стены его стесняют. Он не боится одиночества, ему не скучно быть одному. Это вовсе не отшельничество. Это работа.

Поговорил об этом с мамой. Она боится жить одна. Она может быть счастлива лишь с кем-нибудь.

– Испытывала ли ты когда-нибудь свободу? – спросил я.

– Да, пока ты не родился. Потом два часа бесконечного счастья. И страх на всю жизнь.

 

Просвещаю Рубена насчет вегетарианства. Увидев диск, на котором написано Hammill, он решил, что я слушаю Намина. Увы, не смог его этим порадовать.

 

Что это за мужчины, которые не могут исполнить свою единственную мужскую обязанность – не поссать мимо унитаза!

 

После каждого сна, каждой еды – невероятная слабость. Еле дохожу до палаты. И все же тут ничего общего с недавней лажей, вспоминающейся как сон. Сегодня я прошел два километра, и теперь болят икры. Я не ходил целую неделю.

Меня часто спрашивают тут, даже в коридоре, где я наверчиваю свои километры, чем я занимаюсь? Не музыкант ли? Художник? Теперь буду отвечать: "Я пират Карибского моря" в исполнении Джонни Деппа. Он тоже попал в какую-то странную страну или кривую реальность.

 

Мне теперь легко рассуждать о несбыточных вещах, немыслимой аскезе, правильном образе жизни, отречении от всего плотского и т.д. Но это пока я тут, пока их мир так далек от меня. А потом?

Вот и музыку я долго не мог слушать и теперь слушаю ее явно не так. Но это же изменится. Изменится и остальное. И в чем тогда смысл?

 

Отсюда выпускают "здоровых" людей в "нормальную" жизнь. После которой они возвращаются сюда же абсолютно больные, словно искалеченные на поле боя. "Нормальная" жизнь порождает калек. Ни у кого не хватает ни мужества, ни мудрости, ни здоровья – взять то лучшее, что она дает. Они хватают самое близкое, яркое, прикольное. Они швыряют себе под ноги одну гранату за другой, пока одна из них почему-то не взорвется – к их полному изумлению. Они убивают себя семьей и работой – и компенсацией того и другого. Они жалеют себя, потому не останавливают себя. Никогда они не сражаются с собой. Собой они довольны. Это другие сволочи. Все зло от других.

 

Севший на мою койку заведующий отделением Владимир Карлович сообщил, что я похож на Христа.

– И чем дольше пребываю у вас – тем больше похож, – отвечаю.

Кроме профессора, все ко мне теперь обращаются на "вы", только санитарки иногда тыкают. А ведь в медучреждениях принято обращаться на "ты" к человеку любого возраста, пусть разница будет хоть пятьдесят лет…

Они все водят меня на УЗИ и решают: колоть ли мне брюшину и выводить воду дренажем или нет? Не хотелось бы вновь резаться, а потом ходить с трубкой. От количества дырок в теле я должен больше походить на св. Себастьяна.

Снова потек приемник – но тут появился очень хороший русский дежурный врач, совсем мальчик, невысокий, внимательный, ловкий и профессиональный. Побольше бы таких, у кого сердце не закаменело.

 

Уже привычно переходя по трубе в другой корпус, заметил на березах зеленые почки. Все время, что я лежу здесь, солнце и весна. Видел бы я что-нибудь за своим ремонтом? Отсюда я тоже плохо вижу: абстрактный город в убогой архитектуре. Вижу постоянно перемещающиеся по шоссе машины, смену огоньков светофоров, одиноко бредущих людей. Весна касается их в минимальной степени. Я не хочу туда возвращаться.

Навестили Вася и Лена, стариннейшие хипповые друзья, засунувшие меня когда-то в эту лодку. Принесли бананы, "Катык" – горский йогурт для восстановления биофлоры и диски с музыкой. Несколько лет назад в этом же отделении лежал с аппендицитом Васин сын. Вася сказал, что сразу узнал коридор. Ровно ничего здесь за эти годы не изменилось. 

Живот у Васи все больше, а Лена выглядит хорошо, бегает каждый день два километра. Не по доброй воле, конечно. Никто не хочет умереть раньше времени. Поговорили и о болезнях, и о больницах, и о машинах, и о дачах, и об инструменте, и о ремонте. И о том, что живем неправильно. А вокруг же счастье… Ну, я еще раз изложил свою "теорию".

Легко лелеять ее в таких тепличных, "монастырских" условиях, а как начнется решение задач – так будет не до того.

 

В моих снах появились мои друзья, старые хиппи. Правда они словно в балахонах привидений. Но сон уже подкрадывается к областям, что функционировали до катастрофы. Даже девушки появляются в нем. Но мир за окном остается чужд. Я словно смотрю компьютерную игру. Мне ничего там не интересно. Как воскресший – я очень долго привыкаю к очертаниям старой родины. Я еще где-то по середине дороги. Мне хочется здоровья, но не хочется старого мира. При этом я не разглядел чего-то особо нового. Мне просто почудилась его возможность.

И еще я понял одну вещь: мне больше не нужна нежность. Нежность разоружает, подкупает, обессиливает. Нежность исходит от другого – и ты начинаешь в нем нуждаться. Я не хочу больше ни в ком нуждаться. Мне не нужна ни любовь, ни нежность. Просто хорошие отношения людей, ценящих друг друга. Готовых друг другу помочь без всякой платы. Без всякой любви.

 

С утра, в ожидании операции, я стал делать проект переделки своего крымского дома. Нафантазировал тыщ на 50 баксов. Веселое это дело – от нечего делать и отсутствия средств.

Вот и еще одна полуоперация, что зовется у них резекция под местным наркозом. Они, после шести УЗИ, все же решили, что у меня образовалась какая-то дрянь с водой в брюшине – и вызывает воспаление. Она окуклилась и не рассасывается – вот они и решили эту дрянь проткнуть и добыть из нее воду.

Знакомая каталка, знакомые порожки, знакомая операционная. Это превращается в рутину.

Длилось дело час или полтора, и все было как на настоящей операции, только при полном моем сознании. Видеть сам процесс я не мог, потому что на уровне груди они повесели непрозрачную тряпку, как экран. Делал эту резекцию, то есть надрез желудка, красавец-Арнольд в присутствии профессора, который все ходил праздно вокруг и вдруг едва не рассмешил меня:

– Не мок ли у тебя в детстве пупок? – неожиданно спросил он.

– Нет… А причем тут пупок? – поинтересовался я.

– Ну, так бывает, редко, но бывает, – ответил он загадочно.

Не то, чтобы было особо больно, но неприятно. Ибо опять Арнольд долго не мог попасть в криминальный сгусток. Но особенно неприятно стало, когда они решили засунуть мне зачем-то катетер в мочевой пузырь. И как они ни мучили меня, так ничего и не добились. Мои сфинктеры проявили железную стойкость. Зато врачи так расцарапали мне все внутри, что несколько дней после этого я даблился с жуткой резью.

При этом мой приемник висел на волоске. Уехал я с операции с новым маленьким швом и новой трубкой. А потом пешком зашагал на рентген.

В лифте, в котором мы ехали с Арнольдом, я сказал:

– Спасибо, доктор, по-моему, все прошло прекрасно.

– Рано спешить с выводами, – ответил он в своей мрачной манере.

– И было почти не больно.

– Совсем без боли невозможно.

Лаконично поговорили.

В рентгенкабинете в трубку ввели специальную цветную жидкость и снимали результат. Он их не удовлетворил. Согласно УЗИ они рассчитывали добыть из меня 150-200 грамм жидкости, а добыли всего 20. И стоило так мучить? Хотя профессор считает, что все равно эта маленькая хрень могла вызывать воспаление, и ее надо было вскрыть.

Трубку можно отсоединять и гулять без банки. Зато завтрак я пропустил. Жаль, я чувствую себя почти здоровым.

 

Теперь калоприемник висит на мне, как кобура кольта, строго вниз – как у ходячего больного.

Я все еще не перешел эту границу человека больного и здорового – и очень хорошо чувствую ее. Больной – вне этого мира, ничего в нем его не интересует и не волнует. Он словно еще по ту сторону смерти или овеян, сожжен ее дыханием, ее правдой и холодом. Он не вышел еще из этой темной страны. Или он стоит на границе, не принадлежа еще или уже ни к одному миру. Такой посредник между миром мертвых и живых, как Баба-Яга.

Часть этих функций я хотел бы оставить за собой. Этот истинный взгляд на жизнь отчасти мертвого, отрешенного от мира.

А ночью снова снились хиппы, какая-то коммуна-сквот, какой-то их там праздник. Разбудила сестра с термометром, заснул – и вернулся в тот же сон. Так редко бывает.

Несмотря на все перипетии с полуоперацией перед сном нагулял свой километр. Ноги уже не болят. Половина шва на животе торчит наружу как зажившая. Вид не для слабонервных.

 

Профессор теперь совсем другой со мной: я словно стал для него своим, интересным экземпляром в коллекции, для которого у него есть и время и терпение. По моим кишкам он учит студентов.

В общем, плоти во мне стало на метр с лишним меньше – и мой живот напоминает то, что было в 80-е. И то радость.

 

"Подача заявок на умерших до 12 часов включительно по телефону…" – бумажка под стеклом на столе дежурной сестры.

Заявки регулярно рассматриваются и удовлетворяются. Едва не каждый день я вижу в окне, как везут каталку с трупом в морг напротив. А я ведь не все время смотрю в окно.

Однажды мама видела, как один санитар тащил две таких каталки, сцепив их поездом.

Мертвых в морг везут тут каждый день, а похоронных сборищ рядом с ним гораздо меньше. Чем это объяснить? Тем, что часть покойных – подобранные бомжи или одинокие старухи?

 


(прод. след.)


Tags: беллетристика, больное
Subscribe

  • О правилах игры

    Думайте, что хотите, но сердце мое все равно с теми, кто выходит на улицу. Пепел Клааса стучит... Я слишком долго жил в тоталитарной стране, чтобы…

  • Россия как опыт инициации

    Стоит собраться нескольким русским людям – в вагоне поезда или за общим столом – они начинают все ругать. Это такой аттракцион. В свое…

  • Осуществление пророчеств

    Много веков подряд цивилизация развивалась под знаком усиления, типа, гуманизма и свободы. Собственно, это был главный тренд и смысл цивилизации,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment