Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Записки из больного дома (часть 4, посл.)

Тут проходят практику куча студентов, среди них один негр и довольно большая стайка китайцев. Как им ободранные стены и порванный линолеум в железе на дюбелях? Хотя в каких-то хитрых углах больницы спрятано оборудование прямо космического вида, например, та рентгеновская установка, на которой меня "исследовали" последний раз. Неплохо и с ультразвуковой диагностикой. Есть тут оазисы прогресса, но их надо долго искать.

 

Устал от О. Генри и попросил что-нибудь более умственное – Воннегута. Не перечитывал его лет двадцать пять. А когда-то он очень нам помог – всему поколению.

Друзья не оставляют меня: снова зашел Пудель. Оказывается, он был на премьере пресловутого "Дома Солнца" – и ему понравилось, хотя реализмом это не пахнет. А вот М., которая тоже там была, жутко не понравилось. Моя априорная оценка была точно такая же.

Поговорили о друзьях. Он сказал, что умер (утонул) Витя Рябышев… Еще один аксакал. Поколение, не пережившее 30-ти, 40-ка, 50-ти. К 60-ти останется десять человек – из тех тысяч, что начинали славный путь. У ветеранов ВОВ лучшая статистика.

Пудель тоже под впечатлением невинного стишка про слона, оказавшегося по мнению некоторых пророческим.

А день у меня сегодня был хороший, и я за три раза прошел аж три километра. Если бы затянулся шов и устаканилась температура – я бы сам побежал отсюда. Я уже готов.

И все же с тех пор я стал бояться ночей. И сны мне в этих ночах не очень нравятся. Сон делится на два куска – и после второго и поздно и трудно заснуть.

 

 

Из всех больных, с кем я тут начинал, на все отделение остался только Ёлкин. Он не меняется, он тут навеки. Его лишь перевели в другую палату. Ушла куча людей, что появилась позже меня.

И утром я совсем без сил. Едва не давлюсь – поглощая неизменную овсяную кашу в обществе стариков и старух. А в животе и стоме то и дело вспыхивают боли. Не мой день.

 

В субботу больница выглядит опустевшей. Никто не смотрит телевизор, не ходит по коридору. Многие койки стоят пустыми.

Вместо выписавшегося Саши – системного администратора, у которого нашли камни в желчном пузыре, но операцию пока отложили, в палату на каталке ввезли другого Сашу – с операции по удалению аппендицита.

Этот Саша кажется болтуном и "настоящим мужчиной" с серьезным бизнесом. Сразу перешел на "ты". Я быстренько просветил его с женой про жизнь в больнице, стал давать советы насчет капельницы, которую ему поставили на локтевую вену. Я уже и сам, как врач, после стольких дней здесь. "Опытный больной", – как охарактеризовал себя санитарке.

Узнал его историю. Ему стало плохо за рулем, от внезапной боли он стал терять сознание. Попытался перестроиться и припарковаться на обочине – при этом задел другую машину. Очнувшись, он увидел какого-то мужика. "Ты разбил мне машину", – сообщил мужик. "Пошел ты!... Скорую вызывай!" – и отключился.

Как ни странно, тот так и сделал, скорая, ехавшая по другому вызову, появилась очень оперативно – и привезла его сюда, где он сходу загремел на операционный стол. Оперировал Арнольд.

– Это хороший хирург, – успокоил я его и его жену.

Зато приехавшие чуть позже менты записали в протокол, что виновник ДТП скрылся с места ДТП на машине скорой помощи (это рассказа мужу жена, которая занималась аварией). Умницы!

 

Мир мертвых – там, где покой и нет боли. Мир живых – бессмысленный безумный театр, где каждый и актер и зритель, где каждый притворяется и обманывается.

Теперь на мне "стигматы", знаки "того мира". Я не совсем человек, я словно пришедший оттуда, как прошедший древнюю инициацию, с навсегда прожженной печатью. Навсегда искалеченный, навсегда отмеченный, как Иаков после ночного боя с неизвестным речным богом.

 

В женских палатах трогательная забота о неходящих бабушках: ходячие носят им из столовой тарелки с едой. Может, и кормят с ложки.

 

Сегодня ночью сознательно отказался от феназипама – и отлично спал. И с утра были силы, и до завтрака я немного погулял.

Потом в очередной раз оторвался калоприемник – прямо по дороге из столовой. И говно стало падать на ногу. Я к Рубену – он занят, советует быть аккуратнее. А я очистил его как раз перед завтраком.

Долго отмывал себя и одежду в сортире влажными салфетками. Теперь лежу, жду врача. Как назло, все форс мажоры всегда случается или в выходные, или ночью, когда нет нормальный врачей или никого не дозовешься.

Этот калоприемник загадочная штука: может продержаться четыре дня, а может один. Вот какая у меня теперь жизнь.

Потом я мылся в душе – первый раз за хрен знает сколько дней, с незаросшей раной на пузе.

Поговорил с профессором о выписке в понедельник. Ох, хорошо бы, устал я все же уже здесь: больше трех недель. Неделю назад я и сам не хотел, теперь чувствую, что могу так же успешно "болеть" и не в больнице.

 

Здесь, в больнице, наблюдая за пациентами, изучая их вкусы, видя, как они проводят время, что любят, о чем говорят – я понимаю, как невероятно счастливо одарил меня Бог! За что? В одни руки попало столько богатства… Мои соседи ничего не знают, им ничего не интересно. Их ум спит, как у пятилетнего ребенка. Причем они могут быть отличными профессионалами в своей области. Они могут блестяще зарабатывать деньги. Они были в странах, в которые я никогда не попаду.

Но как сказал герой у О. Генри: "Слышали вы когда-нибудь, чтобы человек с длинными волосами и бородой наткнулся на золотые россыпи?"

Понятно, что у этого есть и обратная сторона. Эти, которые не наткнулись на россыпи – слишком тонко чувствуют, слишком ярко видят, они гораздо уязвимее остальных. И они гораздо больше требуют от реальности. Они не могут быть поняты, зато легко могут быть ненавидимы.

Я не хочу больше рассуждать на демагогическую тему о человеческом равенстве. Люди не равны! 5 или 10% из них – это совсем другая порода. Эти качества не получить ни образованием, ни наследственностью, ни упорным педантичным трудом. Это счастье и проклятие, потому что делает жизнь ярче и горше.

Когда сюда приходят мои друзья, кажется, что приезжает театр. Все озаряется, сыпятся афоризмы и истории, доходит до философских теорий и иностранных языков.

Понятно, что телега о пресловутом "равенстве" была придумана отчасти из популизма рвущихся к власти подлецов, отчасти из гуманизма: чтобы этих дурачков меньше обижали и эксплуатировали. А те ждали, ухмылялись – ведь сами-то по своей глупости ни на какую подобную защиту не были способны.

Зато теперь весь мир принадлежит им. Это их телевидение, их журналы, их реклама, их власть, их законы, их президенты. Это их войны и их праздники. Они выстроили свою цивилизацию – и вполне довольны собой и ею. Они коротко стригутся, они не носят бород и усов. (Килгор Траут в "Розуотере" сбрил бороду, когда устроился на работу: "Подумайте, какое кощунство – с лицом Спасителя гасить талончики!")

Их интересуют дома, одежда и машины. Кроме этого их интересуют еще лишь их дети. И они останутся такими навсегда.

А мы навсегда останемся другими.

Увы, даже наше "избранничество" не объединяет нас. Ничуть, скорее наоборот. Все, с кем мы можем объединиться, это герои книг и их умершие авторы. Один из которых сказал: "Если тебя разлюбят или забудут, держись стойко!"

 

Загадка существования проста – существовать. И по возможности быть в этом существовании счастливым. Существование – это случайность, из глубины космоса выпавший шанс (родившийся – это победитель за шанс существовать). Это пространство возможностей. Возможно, существуют какие-то другие варианты бытия или не-бытия – нам об этом ничего неизвестно. И это путешествие ты можешь в любой момент прервать. А можешь добиться доступной полноты эксперимента. В этой вселенной не так много того, что существует, тем более – существует разумно. И это сама по себе великая удача. Пусть уровень нашей "разумности" под большим вопросом – и в этом главная проблема.

Но, тем не менее, нам дано что-то понять и почувствовать, пусть все это умрет вместе с нами.

Смысл жизни – полностью исчерпать эту случайность, исходить ее вдоль и поперек. Ничего другого не будет. Смысл жизни – пользоваться своим существованием, как тело пользуется своими руками и ногами.

 

Несмотря на небольшое похолодание, из темных клумб уже полезли зеленые стрелки тюльпанов, а в мелкой зеленой траве появились одуванчики или мать-и-мачеха (отсюда с четвертого этажа не видно). На березах перед окном висят зеленые сережки. Еще несколько дней – и все начнет цвести.

У меня нет нетерпения выйти отсюда, хотя и здешняя еда мне надоела и здешние старики. И этот коридор, где я, как белка, накручиваю свои километры. Я не чувствую себя выздоровевшим и с опаской жду, что еще может приключиться? Температура к вечеру всегда повышается.

И все же я рассчитываю уйти отсюда завтра или послезавтра.

Сколько времени пройдет, прежде чем я почувствую себя нормальным человеком, даже с этой хренью на боку?

Я знаю, как медленно вызревает это "здоровье". Сперва кажется, что оно вовсе за далекими горами. Да и бог с ним! – вся мечта: попить воды. Потом чуть сладкий чай. Потом съесть что-то жиденькое, потом пройти пять метров вдоль стенки, держась за поручень…

Зубец маховика еще проворачивается – и вот уходит боль, но ты не можешь спать. Потом уже и спишь, но как трудно ходить, как тяжела и бессильна жизнь по утрам…

Маховик еще поворачивается, может быть, на два зубца стразу. Я и это победил. То есть победило мое все еще живое тело. И боли вспыхивают, и температура, и сил все еще мало, но если ничего неожиданного не случится, я уже знаю, что оживу… к следующей операции. А там все повторится. Ну, или не повторится, и я просто вставлю, и мне не скажут перебираться на каталку, а под белой простынею повезет санитар в здание напротив. Операция – это всегда рулетка.

 

Прежнего меня, наверное, никогда не будет: когда человек минута за минутой ждал смерти как единственного избавления, когда он на бесконечные часы помещен в адский котел боли – человек меняется.

Меняется и потому, что он на привязи у новой операции, новой игры со случаем.

 

Мой сосед, Александр А., некрупный бизнесмен, судя по дочке – под сорок, – никогда не слышал про Воннегута, которого я глотаю тут по роману в день. Дал ему "Сирен Титана", когда он только поступил, и ему нечего было читать. Вчера он вернул.

– Ну, хоть чуть-чуть понравилось?

– Не скажу, что понравилось, но очень неожиданно.

Да, романчик весьма неожиданный, как и почти все у Воннегута. Единственная "нормальная" вещь у него – "Розуотер".

Из книг Саша читает то же, что и моя мама: Абдуллаева. Или листает автомобильные ревю. Но в основном смотрит кино по DVD-плейеру и даже футбол. Из его разговора с женой, посещающей его несколько раз в день с готовой едой, – они из тех людей, для которых снимают сериалы. Их дочь хочет уехать учиться в Торонто.

 

Ночью я стал сочинять текст для ЖЖ, что, мол, может быть, я и не человек вовсе. И кишки у меня уникальные, и расположение вен не типичное, и башка такая большая.

Нетипично одаренные, еще и нетипично сконструированные – мы ходим по этому миру как последние особи вымирающей породы. Сами того не понимая, мы бросаемся в глаза. И как когда-то кроманьонцы истребили неандертальцев, так скоро истребят всех нас. И повесят эпитафию: "Они были красивы, но бесполезны". Или скажут иначе: "У них была какая-то болезнь…" 

"Слон вернулся, поломанный, порезанный, но живой…" – хочу начать первый пост в ЖЖ. И выразить благодарность всем волновавшимся о слоне. Слон теперь инвалид. А инвалид – тот же медиатор, та же Баба-Яга с костяной ногой, человек не до конца из этого мира и не для этого мира. Про все это надо написать. Оттого и хочу уже на свободу.

 

Мир без меня совсем разболтался. Не успел попасть сюда – теракт. Потом разбился президент Польши Качинский. Революция в Киргизии, извержение вулкана, которое прервало воздушное сообщение над всей Европой. Мир словно резвится, пользуясь тем, что я не могу схватиться за ремень и сказать, как "милицанер": не баловаться!

 

На все двойное отделение едва ли найдется два-три приличные лица или фигуры. Пациенты как правило стары и безобразны. Ясно, что они и в молодости не блистали красотой, но старость поиздевалась над ними на славу. Вся их мелочная, тупая, нищая жизнь вылезла наружу и застыла уродливым полипом.

Врачи не в пример красивее. Тут чувствуется социальный отбор, обеспеченный образовательным цензом. Или иначе: болеют – дурные; красивые и правильные – гораздо здоровее их.

Нет, действительно, почему в больнице практически нет красивых людей, – словно болезнь выбирает халтурное, подпорченное, сильно отклонившееся от античного идеала. Конечно, большинство пациентов – пожилые люди. Но и старость бывает разная. Здесь есть лишь некрасивая и отталкивающая старость. Молодость тут редка – но и она какая-то ущербная. Большинство долго и целенаправленно разрушали себя, прежде чем попасть сюда. Некоторым просто не повезло. Мы очень мало знаем о своем теле, создавая для него невыносимые условия. Тело держится сорок-пятьдесят лет, а потом ломается, как старая игрушка.

 

Любой прием пищи – словно кризис. Ни потерявший свою биофлору желудок, ни мои порезанные кишки не хотят воспринимать эту тяжесть, эту внешнюю враждебную массу, что называется пищей. И я лежу без сил, с тихим вулканом посреди живота.

Как легко за один день потерять все, как трудно это восстановить. Пара операций – и я превратился черте во что! Куда исчезли плоть и сила? Словно меня заколдовали – и я теперь не то карлик Нос, не то кафкианское насекомое.

Но лед тронулся: завтра меня выписывают. Провел с профессором очень конструктивную беседу. Следующая операция будет, скорее всего, в сентябре. Хотя бы зацеплю лето, пусть и с позорным пакетом на боку.

Операция будет почти такая же: отрежут стому, распорют пузо и сошьют кишки. После заживления я, якобы, могу себя физически не ограничивать. Неужели правда, неужели доживу?

 

Сегодня меня выпускают. Я наконец вздохну уличный воздух, коснусь ногами земли.

Не скажу, что 3,5 недели тянулись, нет – они пролетели. Это было совсем другое время. Оно состояло из другого вещества. Времени ведь нет, есть последовательность и набор событий. Моим событием было выживание. Внешний мир отсутствовал. Поэтому отсутствовало и "время". "Время" сидело внутри меня, в моей разрезанной плоти. Зубчики маятника отсчитывали путь от небытия к бытию. "Время" появляется, когда есть "бытие". У меня и до сих пор нет бытия в нормальном понимании. Мое "бытие" – это несколько книжек, альбом для рисунков и записей, еда, процедуры, марафон по коридору в наушниках. Оно напоминает пещеру монаха. В такой пещере можно жить годами, не замечая времени вообще. Чем более замкнуто живешь, тем меньше сталкиваешься со "временем". И если в здоровом теле может возникнуть порыв разбить клетку и посмотреть на "большой" мир, то в теле израненном и обессиленном такого порыва нет.

Ты все равно не можешь принимать участие в жизни этого мира – да, собственно, что ты про него не знаешь, чтобы им интересоваться? Никакой потери я не испытываю. Я испытываю лишь потерю своего тела, своей свободы двигаться. Это тяжелая потеря, хотя мне и обещают едва не полное излечение. Посмотрим.

 

1-20. 04. 10 (3.05.10)

 



Tags: беллетристика, больное
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…