Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Лето Любви 2007, часть 3 (последняя)

III.

 

До Одессы 800 с лишним километров по шоссе местного значения, которое я нашел в стопнике, как самое короткое. Увы, местные водилы о нем тоже знают, особенно хозяева грузовиков и фур, и мне то и дело приходится отдавать руль Маше и переходить на прием обезболивающих. Это у меня второй день вместо еды.

До трассы Киев–Одесса доехали лишь в девять вечера. Остается еще 260 километров по отличной двухрядке. Тут можно гнать от дури, сколько выдержит перегретый мотор. Мне тяжело даже сидеть. В тридцати километрах от Одессы у придорожного кафе мне очень пригодился наш спутник-фельдшер. Знали, кого брать. Потом мы колесили по пустой ночной Одессе в поисках больницы. В первой нам отказали, ибо, по их словам, у них не было хирурга. Во второй, бывшей Еврейской, меня взяли, но начали с допроса, словно я попал в подвалы Лубянки:

– Смотреть мне в глаза! Глаза не закрывать! Не стонать, не бормотать! Говорить отчетливо! – чеканила женщина-хирург армянской наружности.

Она сразу требует купить ей в аптечном ларьке перчатки. Хорошо, что не диплом. Платные уколы, платный рентген. Название лекарства от нас скрывается, как гостайна. Врач уверила, что ангелов я не увижу.

– А я думал наоборот: сейчас вы мне чего-нибудь вколете…

В данный момент я и правда не отказался бы от пары кубов калипсола по вене. Она недовольна моим весельем. Выговаривает Маше, что та позволила мне ехать с язвой.

– Он уже большой мальчик, – возражает Маша.

– Все мужчины – дети, – авторитетно заявляет врач, – только больше пьют и курят.

– Странно, вы лишь пощупали мне живот и все про меня поняли, – говорю я с каталки.

Хирург выписывает мне лекарство.

– Видали, туристы! – издевается рентгенолог, входя в свой кабинет, словно мы относимся к какой-то презренной категории людей. Им непонятно: хрена нас носит? Может, при своей зарплате они не могут это себе позволить – и не одобряют тех, кто так попусту тратит деньги?

Кажется, тут все против нас.

– Не обременяйте собой больницу, – говорит хирург. – И не испытывайте на себе украинскую медицину.

Ну, в этой ситуации я испытал бы и африканскую. К тому же боли теперь практически нет, врач не соврала. Я бреду, завернутый в спальник к машине. Хорошо, что с прошлой поездки у нас есть карта и наколка на относительно дешевый приют. Туда мы и вписываемся в четыре ночи.

Это заброшенный санаторий "Красные зори". В нашем распоряжении три продавленные дивана с торчащими пружинами. В соседнем номере, единственном на все здание, есть даже горячая вода. Это счастье!

Утром мне лучше, я первый раз за три дня поел. Сергей остается смотреть город, куда так долго ехал. Мы прощаемся:

– Я понял провиденциальный смысл, что ты поехал с нами, – говорю я.

Его помощь действительно была нешуточна, и я ему серьезно благодарен. А впереди у нас еще 550 километров, с Машей в качестве главного шофера.

По дороге из города увидели магазин детских товаров "Умка". Я полулежа даю советы в стиле фильма (романа) "Последний дюйм". Для Маши это хороший тренинг. В городе Красноперекопске нас промыслительно застопили менты и вместо наказания – направили в сторону больницы, где нас ждала еще открытая аптека. Теперь Маша работает не только водилой, но и врачом. Два обезболивающих укола, и снова в путь. На трассе много стопщиков, но нам не до них: наша машина теперь вариант скорой помощи.

В Симферополе мне стало легче, и я сел за руль, сменив совсем выдохшуюся Машу. Я ездил по этой трассе сотни раз, но я так обдолбан лекарствами, что совершенно не узнаю ее.

В двенадцать ночи горе-путешественники, оставив за спиной три тысячи километров трассы, были в Севастополе.

 

У злосчастного кафе под Одессой я ни секунды не верил, что попаду сюда, и теперь вполне доволен тем, что есть. Мы живем в своем приюте убого чухонца, предлагая совершать подвиги другим, например, Шурупу с Мафи и компании, нагрянувшим к нам с палатками. Они то живут у нас в саду, то на берегу, то уезжают на ЮБК, то возвращаются, когда в город приезжает Умка.

Мне хватает дома и сада, и посылаемой в Москву из местного интернет-кафе работы. Попробовали мы было навестить так называемый санаторий для хиппи в Голландии (район Севастополя), да нашли лишь запертую дверь. Как потом выяснилось, хозяин Юра учесал на Радугу. Такую, опять же, местную, на ЮБК.

Хиппи – лучшие работники: в компании Пуделя, о. Алексея, его детей, севастопольского Дениса и его родственника Андрея делаю бетонный пол вместо сгнившего деревянного, потом вдвоем с Пуделем под King Crimson из досок этого пола сколачиваем в саду достархан: новое место отдыха хозяев и гостей. Приятно лежать в жаркую ночь и видеть над собой листья деревьев, сквозь которые блестят звезды.

– Это у нас солнечные ванны, – объясняю я любопытствующим, заколачивая очередной гвоздь.

– А работа – для прикрытия, – добавляет Пудель.

– Чтоб не походить на гнилых буржуев.

Вместо живота теперь болит спина. Не задалось со здоровьем этим летом. В путешествиях ограничиваемся Инкерманом, херсонесским театром, ближайшим рынком и супермаркетом "Муссон". Это всегда в кассу: иногда за столом в саду собирается восемнадцать человек. В Инкермане в Свято-Климентовском монастыре VI века я нашел крестильную Климента, папы Римского, пещеру с выдолбленным в полу крестом, от которой весь этот монастырь и пошел быть есть. Рабочие, творящие муляж часовни над ней за полчаса, хранили тут свой инструмент, краску, трубы... И зачем-то спертый откуда-то знак "кирпич", установленный в тупике пещеры, прямо за крестильной. Действительно, дальше ехать некуда. Зато тут пунктуально надевают юбки на мужчин, чтобы монахи не дай Бог не увидели прекрасные волосатые ноги. Храм, как известно, "место особого присутствия Божиего", как написано на плакате при входе в монастырь, поэтому шорты гораздо хуже, чем короткие юбки женщин.

 

К середине августа мы все же созрели поехать в Лисью Бухту, знаменитое на всю страну место левого пипла. Я не был здесь двадцать лет, когда в июне 87-го должен был встретиться на берегу с Принцем, которого, как потом выяснилось, за день до того свинтили менты. Встреча не состоялась, как и жизнь здесь, тогда в совершенно пустынном месте.

Теперь Принц живет в Париже, а в Лисьей бухте стоят сотни палаток. Оставляем машину в поселке Курортное, то бишь у бывшей Биостанции, где дрессировали дельфинов-шпионов, и идем с рюкзаками вдоль берега. Самое смешное, я несу тот самый рюкзак, какой был со мной двадцать лет назад. Со мной та же герла и ребенок – другой, но почти того же возраста.

 И вот открытие: в Лисьей бухте полно машин! У владельца ветхого "412-го" выясняю, как проехать – и скоро, проплутав среди виноградников и взяв пару крутых перевалов, появляюсь тут уже на машине, да еще и с дровами, зацепленными по пути. Дрова тут самый большой шик.

За время, пока я ходил и ездил, Маша поставила палатку и поругалась с соседями, мэном и герлой, что наехали на Спу и Кота:

– Держите своего ребенка на привязи, – посоветовала герла.

Хорошая компания! Досадно: мы с таким трудом нашли этот пяточек. Все места заняты, тем более под деревьями. Народу – хрен знает сколько, будто тут село! Недалеко на берегу работает кафе.

Лисья бухта, как мне видится, напоминала популярное теперь Гоа. Куча народа, 9/10 и правда "левого", поехавшего сюда, потому что в другое место было дорого. Хиппей практически не видно. К нам подходит молодой парень с маленькой косичкой сзади. Его приколол наш автомобиль и несущееся из него регги.

Это Паша из Магнитогорска – с Урала. За что получил номер "Райдера", две пачки которого я честно тащил в рюкзаке. Он стоит лагерем тут же рядом и знает этих скандалистов, с которыми идет выяснять отношения. У разведенного костерка появляется девушка Аня из Харькова. Как Дед Мороз подарки детям – суем и ей журнал. Возвращается Паша, уже поругавшийся со скандалистами. Он тут вроде старожила и вправе качать права.

Ему двадцать четыре, первый раз уехал на тусовку в семнадцать лет. У себя в Магнитогорске работал музыкальным директором в кабаке. Этим летом с двумя герлами ездил в Анапу, Новороссийск и Сочи, где они пели на улицах и в кафе под тамтамы и гитару, зарабатывая деньги для жизни здесь. Он играет на всех инструментах, но иногда это не помогает: в Новороссийске они попали на день ВДВ, и пьяный вэдэвешник разбил им тамтам и гитару: не понравился репертуар.

Подходит приятель Паши по прозвищу Ахилл. Прозвище ему явно на вырост: он маленький и неказистый. Говорит, что из Питера, но Маша, словно полковник Пиккеринг, сразу разоблачает его по выговору.

– Да, – сознается он. – Я живу в Питере лишь два года. А до этого жил на Украине.

Оба ругают Москву. Это удел провинциалов: ругать столицу, недоступность которой порождает презрение. Так многие сограждане ругают заграницу, где или никогда не были, или были проездом. "Зелен виноград", – говорит лисица из басни. (С чего-то я стал защищать Вавилон.)

Паша не закрывает рта и не дает себя перебивать, даже нам, которых уважает за наш стаж и открытость. У него астма, от которой в своем Магнитогорске едва не помер. С тех пор всюду ходит с ингалятором. Поэтому и живет здесь все лето.

Теперь он рассказывает про топографию бухты: место, где мы стоим, называется Шакалка. Есть еще Ямайка, Куба, еще какие-то достойные углы. Четкого хиппового лагеря здесь нет.

Приходит и уходит еще пара парней, его приятелей. Появляется главный скандалист, почти голый молодой парень, и приносит свои извинения. Мол, был сильно под мухой. Уходит и снова приходит сам Паша – и зовет к себе, в свой "лагерь", полянку между деревьями, задрапированную разноцветными тряпками, так что внутри получилось что-то вроде дома. Человек по имени Макс в темноте расписывает одно из полотнищ, отделяющих жилище от мира. Днем он работает в поселке маляром, а ночью живописит на всем, что ни попадя, отчего жилище Паши и компании выглядит красочно и стебово.

Внутри пара девушек, Ахилл, еще сколько-то пипла, в частности Саша из Кемерово, волосатый растаман. Издалека приехал человек!

Пипл пьет принесенное гостями коньяк и вино. Мне знакома их нищета и безденежье. Зато они – по-настоящему свободны. Зато у них есть дух и пафос. Зато это они устраивают концерт на тамтамах, показавшийся мне офигенно классным, учитывая примитивность инструментов.

– Это что, – возражает Саша скромно, – вот там-то в Лиске живет настоящий мастер. Я ходил к нему учиться.

Вдруг сквозь занавеси я вижу, как ярко вспыхивает куст рядом с нашим костром. Это красиво, но в данном случае об этом нет времени подумать. Выскакиваю босиком и в темноте влетаю в колючий капкан у земли. Чертыхаюсь и бегу дальше. Со мной Саша и Паша, которые пытаются затоптать огонь. Я беру палку и сбиваю его с куста, а потом с травы.

– Так тут недавно сгорело пол-ущелья, – объясняет Паша.

Но мы не дали этому повториться, хоть я возвращаюсь в жилище с расцарапанными ногами.

– Бог говорил со мной из горящего куста, – объявляю я, входя. – И это стоило мне окровавленных ног.

Хотя я так хорошо под коньяком, что почти не чувствую боли. Кот уже спит в палатке. Так тепло, что спальника совсем не надо.

 

Около 6 утра меня разбудили мухи. Солнце едва встало и висит над морем. Искупался в мелком спокойном море и стал снимать горы – в таком странном, почти горизонтальном утреннем свете. Взял две пустые двухлитровые бутылки и спросил у Паши, как идти к роднику?

Знал бы, что так высоко и далеко – не пошел бы. И напрасно: тут очень красиво, как бывает лишь на вершинах и по пути к ним. Справа висят голубые цепи Карадага, слева дыбится гора Ашламалык, из-под вершины которой и бьет родник. Дорога идет по крутому перекату между двух ущелий. Наверху начинается лес. Прямо у родника – простой металлической трубы, торчащей из камней, стоит беседка, крытая тростником. Тут уже есть люди: два голых мэна и герла. Со скромностью тут плохо: на обратном пути встретил голых людей, которые в таком виде и ходят за водой.

Маша встала и уже купается. Народ просыпается и стягивается к морю. Из остатков дров разводим костер и готовим овсянку на сгущенке. Подходит Аня из Харькова. Она просит помочь ей развести костер. Совсем беспомощная оказалась герла. Маша предлагает ей остатки каши, и Аня охотно соглашается.

Пока вынимал занозы из ноги – начался дождь. Облака набежали внезапно из-за гор и загнали нас в палатку. Мимо ходят коровы и что-то жрут из многочисленных мусорных куч, украсивших местность к концу лета.

Вышло солнце, и мы, наконец, пошли на разведку – к дальнему концу бухты, в надежде встретить волосатых. Но находим несколько кафе – и массу голых людей на берегу, бродящих и загорающих вдоль бесконечных рядов палаток.

Жара усиливается, и Маша начинает умирать. Купаемся и собираем камушки. Эта бухта знаменита своими халцедонами и сердоликами. Первые попадаются часто – вторые нет. В это время над нами зависает огромная туча и опять начинается дождь. Я продолжаю обход местности под дождем и в одиночку.

Наконец попался лагерь молодых растаманствующих волосатых с тамтамами и герлами, крутящими шарики. Лагерь – это громко сказано. Просто тент и несколько палаток, затесавшихся среди жилищ прочего пипла. Места здесь нету, обрывы лысых гор съели пространство, и палатки ютятся тесно друг к другу, почти как дома в Вавилоне.

Дождь то начинается, то стихает – недостаточно сильный, чтобы его бояться. Дошел до конца бухты – до самых последних палаток и успокоился: ничего особенно привлекательного здесь нет. Много детей, даже грудных, много красивых и некрасивых девушек, много совсем левого пипла. Много мусора и мало тени. Ни одного старого хиппа, ни одного ветерана бродячей жизни, с которым хотелось бы обняться и раскурить косяк ганджубаса или выпить портвейна. Возможно, они просто умеют укрыться, как хитрые степные звери. Еще раз купаюсь и возвращаюсь.

Все небо обложило тучами. Если начнется настоящий ливень – нам отсюда не выбраться. Останется просто сидеть в палатке или машине под дождем. А у нас об этом плохие воспоминания: в 87-ом мы втроем с семилетним Данилой просидели едва не сутки в протекающей одноместной палатке в Тихой бухте под непрекращающимся ливнем, после чего столкнулись с проблемой выбраться из нее, хотя никакой машины у нас тогда не было.

Чтобы не застрять в бухте – быстро собираемся. Ничто нас здесь не держит. И едва переваливаем горы – хляби, словно ждавшие только нас, разверзаются. По шоссе с гор несутся потоки воды напополам с камнями. Грязь летит в стекло из-под колес встречных машин – убирая видимость, словно мы играем в прятки. Ливень кончается под Судаком – но и дальше видны его следы: в виде огромных луж, больше напоминающих озера, и завалов смытых камней. Дождь, от которого мы совсем отвыкли, преследует нас до самого Симферополя и здесь внезапно обрывается. Встречаем в городе двух знакомых: детей друзей, мальчика и девочку, путешествовавших по Крыму стопом, и берем их на борт. За все эти дни у нас не выпало ни капли дождя. На Фиоленте татары сено сушат (местная пословица).

Маша еле жива.

– Однажды я вот так умру, – говорит она.

И это при том, что мы ехали практически без солнца и жары. Вот такие мы теперь стали путешественники.

Но из Крыма мы все же выехали и до Москвы добрались – купаясь, как коровы, в каждой луже. За это лето мы проехали пять с лишним тысяч километров, и хоть не увидели Рим и Гималаи, но остались довольны.

Какой же вывод? Сидеть дома, как советовали гуманные одесские врачи? А разве есть выбор? Таков, возможно, наш жребий: однажды и правда сдохнуть на трассе, как спартанец, с щитом и мечом, мордой в придорожной пыли, с высоко поднятой головой.

 

Все движение хиппи всю жизнь держится на двух скрепах: свободе и любви. Свобода – это то, что направлено внутрь тебя. Благодаря ей ты решаешься быть тем, кто ты есть, выглядеть, одеваться так, как хочешь, ездить в неизвестные места и жить там с мало или вовсе незнакомыми людьми, подвергаться лишениям и даже преследованиям и проводить над собой, порой, разные эксперименты для нахождения сокровенных истин. Это твое пространство борьбы.

Любовь – это то, что направленно наружу и касается твоего пьяного или слабого брата, которого надо накормить и утешить. Только потому, что он назвался волосатым и, значит, есть часть твоего народа, притом, что видишь его, может, в первый и последний раз.

На этих двух скрепах, этих двух ходулях мы и стоим, шатко и уязвимо, зато выглядим прикольно  и различимы издалека.

Tags: Крым, Пустые Холмы, Шипот, тусы, хип
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Игуана -2 (конец)

    Узелок имел и свое продолжение, в котором, конечно, и заключалась вся его соблазнительная и грустная прелесть. Через три года, весной 87-го, я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments