Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Blue Valentine - 7


VII. TANGO TILL THEY’RE SORE

 

Снег вился поземкой по обледеневшему шоссе, машину вело во все стороны, иногда поперек движения, Оксана вскрикивала и то бранила меня, то вцеплялась в локоть.

Леши не было дома, но у меня был ключ — еще с тех пор. Ждали его, танцевали под Тома Вейтса, в ритме его танго, одновременно занимаясь любовью. Все у нас теперь было нагло, безумно и вдруг, как на тонущем корабле. Потом пили чай, и в это время вошел Леша. Мы проговорили за чаем до поздней ночи.

Потом был жуткий трип под LSD, ради которого и приехали: попытаться сбросить напряжение, что-то понять, — с истерикой и ее судорожными объятиями:

— Почему люди не могут жить вместе, почему не могут понять?! — кричала она.

 

Мне казалось, что я мог понять — и жить с ними вместе, вместе с кем угодно. Мы же братья, друзья, возвышенные личности! Потом постель, страшная, жадная любовь, страшная, жадная Оксана, в которой я боялся утонуть и умереть... Разбуженная мной жажда, которую я не мог утолить.

На следующий день под плетенным абажуром мы заговорили о вещах, так или иначе связанных с любовью. Леша рассказал о своих отношениях с Ксюшей, вспоминал, как он вел себя с прежней женой, и пытался понять, в чем его ошибка.

— Существует три вида “брака”, — стал рассуждать я: — Брак-тусовка, то есть дружба с элементами брака; мещанский или буржуазный брак — ради производства детей, создания гнезда, покупки машины, дачи... И брак-жертва, когда двое живут ради друг друга, а не ради своих дел и даже творчества. Брак-отречение: когда весь смысл — в жизни с другим человеком, а все остальное мелко и необязательно. Без всего ос­тального можно жить, без него — нее — нет... Брака-тусовки не выдерживает долго ни одна женщина. Только наивные юноши (вроде меня и Леши, добавил я про себя) могут думать, что женщина способна быть партнером, соратником, врубаться в те же приколы — и жить ими. Жить в убожестве, жить под номером “два” в иерархии духовных предпочтений: сперва картинки, литература, философия, сво­бода... — потом ты.

Леша кивнул. Он уважал чужие идеологические конструкции, даже мало подходящие для него лично.

Я же знал, что ныне от меня требовалось кончить прежнюю жизнь, выбрать любовь к женщине и принять все ее последствия. Завершить повесть об одиноком эгоисте, за которого все меня до сих пор держали.

 

— Если невеста уходит к другому, еще не известно кому повезло! — усмехнулась Оксана. — Знаешь, кто это мне сказал, пропел даже?.. Тамара...

У Тамары тоже большие проблемы с браком. Об этом рассказала Оксана, которая на днях побывала у нее в гостях. Мы теперь ездили в гости порознь: так было легче говорить.

Когда-то давно, вскоре после свадьбы, Тамара изменила Валере. Сильно потрясенный, их брак тогда устоял, но с тех пор Валера расплачивался с ней той же монетой с неослабеваемым энтузиазмом. И Тамара со смирением несла свой крест, считая себя во всем виноватой. Но теперь, когда деньги ударили ему в голову, он блудил открыто и с шиком, призывая Тамару разделить его радость...

Мы продолжали жить у Леши, читали психоаналитика Делеза, погружаясь в его теорию фетиша (у Леши всегда имелась пара неожиданных книг). В это время наша собака воевала с лешиной кошкой Асей. Кошка шипела, выгибала спину, которой прикрывала свою миску, но, в конце концов, запрыгнула на буфет. А Дусе только того и надо было: обследовать и подъесть из кошачьей миски. Макс, в отличие от Аси, не чувствовал здесь себя хозяином и улепетывал от Дуси на второй этаж.

Для развлечения я решил приготовить лобио по-батумски. Оксана с дивана с усмешкой смотрела за процессом, словно на первую репетицию плохо выучившего ноты оркестра. Равнодушный к еде, я умел играть простые кулинарные чижик-пыжики: рис-картошка-макароны-рис, не уважая этот вид усердия. Пока варево стыло в снегу, я сходил на станцию и купил красное вино. Сели за стол, включили музыку. Хоть я делал все на глазок и по памяти — мне показалось, что получилось адекватно. Разноображенный моим гастрономическим номером, вечер прошел весьма удачно.

 

Днем мы обычно гуляли. Ее надо было развлекать, ей нельзя было давать ни секунды задуматься, ослабнуть, загрустить. Но сегодня ей не захотелось никуда идти:

— Иди один, — сказала она спокойно.

Сладкая березовая тоска наличников, вечная “ж” веранд. Отлучившийся за заборы лес — звал укрыться под свои ветви. Там так сладко, спокойно. Город — оторвавшаяся от безобразной материи чистая духовность. Деревня зимой — плутание души в деревьях, сон, успокоение. Не то смерть, не то мудрость.

Вернувшись, я застал ее быстро прячущую какой-то лист.

— Что это?

— Неважно, так, глупая писанина.

Она быстро порвала и кинула в печь.

Вечером, когда она одна, в свою очередь, пошла гулять, я дотошно исследовал печь. Письмо было мелко, очень старательно изорвано и перемешано с золой и углями. Я ра­зыскал почти все клочки, разложил их на полу. Это напоминало игру в “паззл”, где в конце концов должен был возникнуть какой-то смысл. Получившееся я склеил скочем. Вышел один тетрадный лист, с двух сторон исписанный ее аккуратным детским почерком:

Господи, Господи! Как жить? Зачем (любимый вопрос). Если бы кто мог вообразить, чего это стоит... Быть куклой, вещью... Нет, это пустяк. Вот, наконец, способ узнать, что такое пустота. Бесконечная, непреодолимая. Нет желаний. Нет даже желания желаний. Вот теперь, видимо, действительно не хочу жить. Раньше — дурацкая поза. Что-то вроде пошлого декаданса. А главное — не хочу хотеть жить. Незачем. А значит же — это-то и было нужно. Если с такой готовностью отказалась от всего. Воля к самоуничтожению. Никогда не умею сказать “нет”. Проще (а значит и удобнее) — отдать. Возьмите — даже если последнее. Он никогда не увидит (да и не захочет даже взглянуть на ситуацию) моими глазами. Он не умеет смотреть чужими. Тут ничего не поделаешь. Когда я думаю, как он все это видит, я понимаю, что иначе и не могло получиться. У меня (злые, плохие) отняли мое. Меня же обидели, обобрали. Я ушел (оскорбленный). Теперь я благородно тебе все простил (дряни). И ты же еще не ценишь (дрянь). Ужас. Ужас. Ужас. (Шутка.) Мне нет дела, что ты потеряла, не надо было у меня отнимать. И даже никогда не увидит, не поймет, что я ему отдала. Всю жизнь. Больше у меня нету. Меня может понять сейчас только один человек, который сам тоже от всего отказался. Чего бы это ни стоило.

Ему удобнее считать это страстью. Пусть. Вот тут я не унижусь до объяснений. Этого никому нельзя знать. Не положено. Он никогда не сможет увидеть, как я его, такого несчастного, не смогла оттолкнуть, как его больные глаза... Господи, где взять мужества? Другие, в ком жизнь кипит, смогли бы перешагнуть, во мне жизни нет, видимо, настоящей. Имитация жизни. Самочка-обманка.. Будем играть. Show-time.

Зачем я ему с выжженным нутром? Неужели не видит? Или это уже не важно? У меня жизни нет, и у тебя пусть не будет. Говорит, расплачивайся. Сам-то готов расплачиваться? Говорит, расплатился. Значит, так и есть. Господи, скорее помереть, не мучай. Только не 10 лет, не 20, не 30... Рак, спид, другое рожно, все равно. Нельзя заглядывать в рай. Никогда не забудешь. Все кончено. Никогда. Никогда, никогда тебя не...

 

Вот, я совсем сошел с ума: перехватывает предназначенные печке “записки” — чтобы знать, о чем думает она, когда у нее темнеет лицо, а в глазах — слезы. На глазах у Леши мы вели тонкую войну из намеков и недомолвок, внешне храня веселье и трогательное согласие. Минуты слабости и самоотречения кончались страстными примирениями. Я не верил в ее силы, я боялся ее самоотверженности и смирения: я не имел желания испытывать их и пользоваться ими. Я все же надеялся на любовь... Все же, как бы ни было плохо — это лучше страшной пустоты моей недавней гибели здесь. Утонченной жизни погребенного заживо.

Нас погубил дух легкости, невыносимой легкости. Умение не смотреть на вещи, уклоняться от трагедии. Мы уже теперь пробовали веселиться, произносить милые пустяки... А ведь ничего еще не кончено, не изжито — да и не могло быть изжито, стоило лишь копнуть вглубь. Нового существования не было, мы пробовали продолжить старое, до трагедии, с поправкой на случившееся, но не упоминая радио и все около-него-бытие. Поэтому жизнь казалась отброшенной на полтора года назад... но со страшной болью, стоило только отвлечься от произнесения или слушания телеги.

Я уже зачеркнул для себя старую жизнь, возненавидел многие нейтральные вчера моменты, включая квартиру, в которой жил. И совершенно не представлял новую жизнь, особенно для нее. Если она вернется на радио — это конец. Мне просто надо будет собирать вещи. Скорее всего так и будет. Несколько дней, неделя — max. Тогда ясно, что для меня новая жизнь: жизнь здесь, у Леши, вино, писание, какая-нибудь далекая заграница... Работа по забвению и выживанию.

 

Милые архитектурные нелепости старых дач: пристройки, веранды, сараи, потонувшие в невероятных снегах этой зимы. И невозможные цвета: ядовито зеленые, желтые, синие, — русская тяга к лубку. Все ветхое, кособокое, упавшее, с остатками былой дачной роскоши: белыми ставнями-жа­лю­зи, плетением наличников, псевдо-античным ордером. Огромные участки, тень елок. Самодельно-ирра­ци­ональные новации и затеи. Живое, нищее, трогательное, дорогое...

Вечером Леша стал вдруг рассказывать про свою маму. Помимо Ксюши, это самая большая его проблема. Она пила и лечила себя полями и травами. И среди бела дня принимала Лешу за Сатану. Открытым текстом объявила, что от него исходит зло во Вселенной. Сама же работала на ее благо. Писала обвинительные и, по существу, очень жалкие записки с перечнем лешиных вин, в которых выявлялась вся ее детская беспомощность и страх жизни. И оставляла их ему в коридоре. Он показал их: целый ворох маленьких бумажек.

Весь вечер мы судили и рядили, как человек доходит до жизни такой? По лешиным словам это началось с появлением в доме его быв­шей жены, Оли. Мама сразу ее невзлюбила — с того момента, как вошла на кухню и увидела, как Леша чистит картошку, что он никогда не делал, а Оля сидит на подоконнике и курит. После разрыва Оля вдруг приехала к маме и рассказала, какой Леша ужасный, что он законченный наркоман и т.п. Может быть, этим она хотела оправдаться, почему от него ушла. И в этом, наконец, встретила понимание. На отрицании Леши они поладили больше, чем на любви к нему.

Я же вспомнил, как, еще до всякой Оли, встретил его матушку на улице, и как она вдруг сразу стала говорить про Лешу, и про его проблемы с девушками, и как это сильно на него влияет. А это, скорее, сильно влияло на нее.

— Может, она просто тебя ревновала? — предположила Оксана. — Слишком тебя любила?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что в наших отношениях было что-то ужасно ненормальное...

Присутствие Леши мешало нам слишком отклоняться от образа более менее нормальной семейной пары. И он тактично молчал, когда нас захлестывали истерики, понимая, что мы приехали сюда не отдыхать...



 

(прод. след.)
Tags: беллетристика
Subscribe

  • Закулиса

    Можно ли допустить существование какой-то «закулисы», типа современных «розенкрейцеров», о которых писал Пятигорский? Но…

  • Критическая масса

    Можно издеваться над понятием «духовная жизнь», тем не менее, она, если и не является панацеей, то, во всяком случае, – в…

  • Завязка

    Посмотрел «Гавану» Сидни Поллака и подумал, что завязки многих литературных, а тем более киносюжетов – маломотивированы.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments