Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Blue Valetntine - 9


IX. ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ СОЛДАТ

 

Закрытость — следствие комплекса неполноценности; закрываются, чтобы скрыть: либо грехи, либо недостатки характера или ума. Грехов у меня, вероятно, было не так уж много, зато все время я ощущал провалы в уме и характере.

И даже потом, почувствовав себя, наконец, уверенно, найдя в своей жизни поступательное движение, окольцевав ее повседневным делом, расправившись с депрессиями — я лишь стал проявлять снобизм и самомнение, но не открытость. Если бы у меня было время (в отсутствии животворящего, как теперь, повода)... Теперь я понял, что всегда смотрел на себя. Даже когда я смотрел на человека, я видел себя, его отношение ко мне, а лишь потом самого человека. Да и то, как диалектическое развитие темы “себя” и своих интересов (для которых тот мог пригодиться). Я всегда играл, чтобы показаться лучше (ибо не нравился себе натуральный) — и потому был вынужден ежесекундно следить за собой, за ролью. Некогда было смотреть в зал. А это были лишь мои проблемы, залу было наплевать. Поэтому, наверное, и не помнил — лиц, слов: не потому, что не интересны другие, — я не давал себе труда помнить и разглядывать их.

Существо, исковерканное нервным чувством собственного достоинства...”

Теперь уже было поздно ставить на смирение, любовь, преданность. Во всем, что мы смотрели или читали сейчас, мы видели свою историю. И спорили. Она теперь была на стороне тех, кто меняет свою жизнь, и в упорстве одной из сторон сохранить брак находила либо слабость, либо эгоизм. Я, естественно, и внове для себя, смотрел прямо противоположно (в частности, на конец “Механи­че­ского пианино”, что показали по ящику в среду).

В принципе, тогда же, в среду, я и хотел уйти. Мне надоели эти бесконечные стычки, новые, абсолютно не ее мысли, “аллегории” — из жизни Рустама, из жизни других...

— Ты говоришь, что смог бы уйти — лишь возненавидев, — начала она. — По-моему, это неправильно. Уходить надо любя.

— Любя?! Чего ради!

— Ради хорошего самочувствия женщины.

Бросившей тебя женщины — не договорила она.

— Нет, это не любовь, — огрызнулся я. — Любовь стерпит все, она действительно эгоистична. Как любовь матери к ребенку, настоящая, никем не оспариваемая любовь. Полное соединение, невозможность, невообразимость разрыва.

 

Сколько же мне ощущать идиотизм своего положения?! Придется вернуться к знакомой и проверенной гордости. Но я не буду спешить: один раз я уже нафакнулся. Второе возвращение — смешно и невозможно. Я не буду спешить. Буду практиковаться в умении ждать, как гессевский Сиддхартха.

Пока, чтобы чем-то заняться, я стал ремонтировать кухню — в квартире, где мне, вероятно, не придется жить. Это отвлекало, к тому же — лишь “подвигами” я смог бы завоевать ее. Если же не смогу — что ж, выполню долг человека, плевавшего на свою квартиру много лет. За это время надо во всем разобраться и скопить мужество. Я надеялся, в это время не произойдет ничего худшего. Хотя — играл с огнем.

 

Играл. Все последнее время — подтверждение. Опять не видел ее. Ее чувства, отношения — не менялись. Снова, как тогда — она существовала лишь в спящем или отсутствующем состоянии. В прошлую пятницу она устроила на работе истерику: друг, ведите ли, не оценил степень ее отчаяния и готовности к самоубийству — ибо перед его глазами была собственная жена, то режущая вены, то прыгающая из окна.

Ей надо было что-то предложить, сильное, кардинальное. Поэтому мы снова помчались на LSD-сеанс к Леше. И на этот раз весь трип — истерика: от невозможности все всем объяснить, все разрешить, примирить, чтобы все обнялись, и опоссум сам спустился к охотнику с дерева. Ее мечта: дать всем промокашек и создать марьяж-а-катр... Под кайфом действительно все это казалось возможным.

А утром вновь тоска, уязвленное самолюбие, постоянное сознательное усилие “быть­ выше предрассудков”. Я отдал все, она отдала все: оба мучались, оба были на пределе.

Я смотрел в окно на знакомый до последней черты пейзаж, все более погружавшийся в весну. Краски после бессонной ночи и кислоты были резки до боли. Черная стена елей, мокрый проржавевший кирпич соседней стройки. Сам воздух был резок и тяжел.

— Как ты это терпишь? — спросила она из-под абажура.

Я пожал плечами.

— Наверное, я стал очень хорошим солдатом. Есть такой американский фильм, “Универсальный солдат”, кажется. Вот и я вроде. Главное, отдать приказ, указать цель — а сделать я смогу все.

Она помолчала.

— Как жалко, что ты не был таким тогда. (То бишь “пре­жде”, в прошлой жизни!) — Поздно! поздно! — вскричала она. — Все в моей жизни поздно... (Встреча идеального человека, “исправление” меня.) — И закончила: — Теперь у меня нет к тебе претензий.

Но никому это уже не нужно. Я тоже опоздал (ис­пра­виться). Что ж: dum spiro spero...

Самое правильное, думал я, — действительно уйти, разорвать навсегда. Но мы не делаем то, что правильно. “Я буду делать то, что выбрал, или дожидаться второго акта, какого-то нового поворота сюжета... Господи, дай силы!”

И все же я часто думал, что должна быть какая-то временная камера, отсек, где уравняется давление того, что случилось, с давлением того, с чем можно жить. Если нам суждено жить вместе. Значит — уйти, на время, навсегда?

— Не знаю, как тебе, а мне помогает только христианство, — сказала она в тот же вечер, уже в Москве. — Я все-таки рада, что для меня это так важно.

— Что ты хочешь сказать?

— Что я хочу не так, как хочется, а так, как надо. — Это было произнесено спокойно и гордо. Наверное, она думала, что я ее похвалю. А я понуро скрючился на стуле.

— Тебе что-то не нравится?

— А разве это может кому-нибудь понравиться?! — взвился я.

— Я тебя не понимаю... — сказала она с досадой.

— Не понимаешь? Ну, ладно... Значит, ты понимаешь теперь ситуацию с точки зрения христианской же­ртвы?

— Да, а разве я не имею права? Я пожертвовала всем...

— Ну, как же: последнюю рубашку отдала... Ты в один день породила безумие, в котором я пребывал месяц, и получила безумное мое возвращение. Действие родило противодействие...

— Вот, как ты видишь...

— Да, я так вижу! Нет, так эти вещи не делаются! — Наконец я почувствовал, как во мне поднимается воодушевляющая злоба: — “Я считаю, что наши отношения кончились!..” Действительно, с точки зрения оскор­бленной гордости. Я выжал из этой гордости все, что мог. Но нельзя, оказывается, в один день порвать все, зачеркнуть огромный кусок жизни, почти всю сознательную жизнь. Нужна буферная зона, некий временной период, когда люди привыкают, что теперь, скажем, будут жить без ног, смиряются, учатся ходить на костылях. Или убеждаются, что намерение — привыкнуть — было ошибочно.

Она не хотела меня понимать, ей легче начать плакать.

Теперь же уже и вправду все был “поздно”: друг воспользовался поводом и ушел в несознанку. Она снова в истерике. Она поставила на карту все, а он так легко отделался. Он был спокоен, он вернулся в семью, у него все хорошо. Она не могла примириться с этим. И не могла признать, что ошиблась. Для нее любовь оказалась важнее, чем для него — это было, конечно, невыносимо. И я им, получается, все поломал. Потому что, пережив такой кошмар, друг уже не захочет соваться сюда вторично. И это — любовь? Разве отказываются так легко от своей судьбы? Неужели я был прав? Один лишь раз у влюбленных все сходится и получается. Но что сходится — постель? А потом месяц ломали руки? Но тогда друг, хоть пассивно, но работал над ситуацией, “ра­ботал” с N. В тот вечер в переулке он добровольно-недо­бровольно вышел из игры. И, наверное, испытал облегчение (вслед, может быть, за страданием)... Он оказался слабее, чем я думал. Он полез в это очертя голову, не зная, чем это кончится, что я не уйду так просто, что Оксана будет переживать так сильно... Что вот такая чепуха, крошечная заноза, как совесть, вырастет до бревна. До целого леса.

 

Прошло легкомысленное отношение к любви. Любовь двух людей, особенно, если поблизости бродит кто-то третий — это вроде оголенных проводов под большим током. В такие вещи не играют. Роман двух людей — это как смерть или самоубийство. Так это и надо мерить. Никаких шуточек, адюльтеров, “приключений”... Во всяком случае, не для таких, как мы.

Поэтому я был так поражен “Последним танго в Париже” Бертолуччи: секс для героев был дежурным блюдом, хорошо идущим к похоронам и самоубийствам. Безлюбый секс и жизнь, построенная, сконцентрированная и вращающаяся вокруг него. В то время, как человек должен вообще забыть желания и перестать есть, спать, не то, что трахаться. Они что — совершенно ненормальные?!

Может быть, человек ищет в сексе забвения, спасается от ужасного мира за окном, от холода и бесчеловечности всего своего бытия? Но это значит снова рассматривать другого как объект, снова творить долг, вновь заниматься тем, что и породило всю ситуацию. Это — вновь не думать о последствиях или махнуть на все рукой, как человек, направившийся к смерти. Махнуть рукой на себя, свой страх, свой эгоизм — любить, раствориться в другом, поставить на него все, как в рулетке (русской) — и принять долг, последствия, отказ от молодости, влечение к смерти... Влечение к смерти и есть мудрость, человечность и простая любовь. Не мечта, не заоблачные дали, не блеск славы, но этот близкий к тебе человек — центр и смысл всего. Любовь — как награда тех, кто не смог стать героями. И неизвестно, что лучше!

 

Увидел его телефон в ее записной книжке и ничего не испытал.

 

— Вот и еще одна лампочка перегорела, — сказала Оксана.

— Осень.

Иногда она приходила с работы и предлагала:

— Давай выпьем.

И я понимал, что что-то случилось. Иногда она даже приносила то, что предназначалось к выпиванию.

Мы спокойны, мы будто отдыхаем на берегу после кораблекрушения, в котором едва не погибли.

...Я ведь сам не желал, чтобы у нас было по образцу Филемона и Бавкиды. Что же теперь сетовать: “Ах, почему у нас не получилось?!”

Наверное, у меня и вправду открылось “второе дыхание”, как бывает, когда уже выбился из сил.

Я гуляю ночью по городу. Как раньше. И не как... Тоски от жизни нет. Есть тоска по уничтоженному прошлому. Словно по детству. Когда я думал, что мир крепок, надежен, постоянен. И так же постоянны и знакомы знакомые мне люди. Конец детства. Уже ничего не могло быть как прежде, так же беззаботно и легко — хотя эти слова никогда мне не нравились. И раньше мне не было легко, тем более не будет впредь. Но по другим причинам. Все-таки я стал меньше обольщаться, стал взрослее (и психоделики тут тоже помогли).

Два раза я видел “гражданскую войну” в Москве, строил баррикады, был избит спецназом об колонны Большого театра (раньше, чем первый раз попал в него) — и т.д. и т.п. А такой простой вещи, как измена жены, не знал. И не знал, что ничто не в силах справиться с этим. Измена и уход жены. Или попытка ухода. Все пустяки, и лишь это страшно. Прав Лоуренс: отношения между государствами значат меньше, чем отношения между мужчиной и женщиной.

(прод. след.)
Tags: беллетристика
Subscribe

  • Три объяснения

    Это сюжет произведения определяет жизнь – а не наоборот. Ты думал, что все выдумал, а оказывается – ты лишь предсказал и запустил…

  • Иллюзии и тоска

    Читаю дневники Блока за 1911-12 годы: «очень, очень плохо», «скучно», «совесть не чиста от разврата»,…

  • Кровь на губе

    Коротенький рассказ Бунина «Русак». Даже не рассказ, такая зарисовка… «Чудо, дивное чудо!», – восклицает…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments