Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Blue Valentine - 10


X. В ВАННЕ

 

Оксана стала много жестче. Иногда украдкой плакала, иногда ласкалась, но иногда — атаковала, резко и зло, так что мне становилось страшно. Особенно, когда выпивала вина. Вот и питерской Гале, заехавшей в гости, досталось: та спала до часу, опаздывала на работу, ходила к батюшкам и к богемным тусовщикам, искала мужа и жила в облаках, исходя из правила, что “если нельзя, но очень хочется, то можно”. Страдала, конечно, и искала понимания.

— Не надо никаких иллюзий! — вещала Оксана. — Хватит щадить себя и оставаться детьми! Хватит мечтать и ничего не делать. Или хватит говорить об этом. И прятаться за храм не надо...

Нет, Оксана не была похожа на ребенка, вся человеческая подноготная была открыта ей, как книга. Даже разговоры о благости Бога были неугодны ей.

В эти минуты она называла мою любовь эгоизмом и заботой о себе. В эти минуты она — лишь несчастная разлученная влюбленная, а я — пиявка, малодостойный человек, настаивающий на союзе любой ценой, терпящий брак, в котором любят не тебя, а другого. В эти минуты она уже “ничего не боялась” — следовательно, моего ухода тоже. Идиотизм, ставший структурой нашей жизни. Время шло — ничего не складывалось. Я видел все безумство попытки. Был благодарен лишь за опыт, который сломал меня. Который дал взглянуть на себя по-другому, который убил все интересы и занятия. Наверное, так смотрят на жизнь старики.

 

Когда я сомневаюсь, что выдержу, я лезу в ванну: это успокаивает. Лезу почти каждый день...

 

Научиться не сосредотачиваться на себе — главное дело, которым я был занят. Перестать рассматривать любой факт, событие, состояние — с точки зрения себя, своей пользы, своего самоутверждения. Перестать любую мысль мерить собой. Заслонять собой мир. Перестать переживать за себя, охранять, обольщаться, расстраиваться (к сожалению, ис­­­тинные вещи — банальны).

Надо на самом деле попытаться жить без иллюзий. Наверное, это скучно. Зато раньше было весело (во всяком случае, иллюзий до фига). Иллюзий, что то-то и то-то — прекрасные вещи, иллюзий, что эти прекрасные вещи — необходимы мне. Да, первая иллюзия — желание. Что я действительно желаю то-то и то-то. Что я столь крут, что мне нужен весь мир. Или хотя бы то-то и то-то. Что мне все время нужно что-то еще! А нужны лишь терпение и воля. И простое внимание к простым вещам. Это среднее счастье и подлинное. Все остальное — занятия для дураков и гениев.

 

Кстати, была и еще одна “пострадавшая” в этой истории — Полинька, ведущая с их же радио, появившаяся там еще до Оксаны, барышня умная и красивая, игравшая голосом с театральным совершенством, любившая литературу, что при ее специальности было вовсе не обязательно. Скромная, восторженная и искренняя, совсем не из этого мира. Она и была на тот момент любовью друга, разыгрывавшего в другие моменты трепетного семьянина (су­пругу его, N, мы тоже знали: другу и здесь повезло, его окружали исключительно достойные женщины). Этот “добрый ангел” неоднократно приходил к нам с Полинькой. Я не обращал внимания: это их жизнь, видать, у художников сплетен и микрофона так принято. Я еще не понимал, что сам попал в число их, что и на меня распространились те же законы.

К тому же я всегда радовался приходу Полиньки, больше чем друга. Это был пик дружбы. У них тогда были даже совместные передачи на радио, где они втроем ворковали в эфире: друг, Оксана и Полинька.

Потом друг перестал приходить с Полинькой. Не сложно было догадаться почему.

Полинька звонила ему в слезах. Существование жены не смущало ее. Ее смущало существование Оксаны. А какая была дружба! Эта — распалась первой (я не уловил предупреждения). Она ушла из нашего дома, потом ушла с радио.

Я догадывался, что могло их рассорить, спрашивал у Оксаны: она, естественно, молчала, уверяла, что не знает. Но ничего не сделал. Не мог или не хотел? Следил за развитием, как зритель. Думал, может быть, скоро и я сыграю... И сыграл. Аплодисменты.

 

Новая история: она стала упрекать меня в абортах (десяти­летней давности).

— После этого я могла тебя только презирать! — заявила она без обиняков.

Я подозревал, что это интерполяция. Сама говорила все время, что охлаждение наступило позже и по другим причинам. К тому же трудно не заметить изменение отношений, если оно реально было, да еще так давно.

— Ни одна женщина не может простить мужчине аборта! — кричала она мне в коридоре, предупреждая мое бегство.

— И между неразумным червячком — плодом твоей любви с мужчиной — и мужчиной, — ты выбираешь червячка?

— Да! Или не прощу — за убийство слабого ради своей выгоды... Как вы мне все отвратительны — ничтожные мужчины-дети, не способные на ответственность!

— Стало быть, “ответственность” — это ложиться с мужчиной в постель, не думая о червячке, не внушая этой мысли ни ему, ни себе, не удостоверившись, что планы на рождение червячка у обоих совпадают. Да, случаются червячки — но ведь никто об этом не думает. К тому же — упрекать в этом меня, вообще бежавшего постели, как чумы!

— Да-да, и это тоже! — кричит она, но уже о другом.

С другой стороны — может быть, действительно недостаток ответственности: не видеть связь одного с другим (се­к­са с детсадом). И отделять постель от трагедии, не видеть, что любовь — порох (и смерть). На сколько это “от­вет­ственно”, а на сколько — бессознательно?

 

...Все шло, как обычно: наше общение состояло или из веселых, почти бессмысленных побасенок, или из наездов. Например, что у нее никогда не было и нет до сих пор своего дома, комнаты, угла. Что это дача моя, квартира моя. Что все в них делалось, как хотелось мне и вопреки ее желаниям. И даже ремонт теперь — демонстрация и в любом случае не вовремя.

Потом, правда, просила прощения.

Спали, как у нас уже давно завелось: вместе, но порознь, словно между нами меч. Вернулись к состоянию до, с тем отличием, что я теперь знал почему и уже не заводился. Я уже пережил что-то похожее на смерть и, надеялся, что поумнел. За спиной, на стороне — у меня ничего не было, мне нечего было противопоставить и нечем защищаться. Поэтому я был терпелив и спокоен. Если бы я был таким год назад! Хотя — зачем? Счастья-то все равно нет. Даже этого, когда потеряно все. Простого домашнего счастья — за отказ от молодости и ее безумных желаний, в награду за жертву и смирение. За отказ искать что-то в другом месте. Вместо вспышек любви (страсти-забвения) и ненависти — пустота, скука, равнодушие.

Это я как бы “победил”.

Странно, мы ведь действительно почти не любили друг друга. Давно ничего не испытывали, кроме скуки и раздражения. Потом был какой-то жертвенный порыв, когда многие вещи открылись заново. И вот опять — двое, которые не испытывали радости от того, что они вместе, пролетали, как кометы, обмениваясь короткими, ничего не значащими репликами. Мне приходилось соответствовать ее настроению, потому что односторонняя любовь — ужасна. Она отталкивала, она была как каменная. Прекрасная кариатида — из самых любимых. Вот, чего я добился, вот предел доступного в моей жизни блага. Ну, а на что я надеялся? Все, что могло быть, сгорело уже давно. Теперь же — не может быть даже прежнего. И даже мое мужество и смирение — не помогут здесь. Слишком поздно.

Осталось лишь двенадцать лет и привычки. Мне было тяжело с ней порвать, как с ребенком. Отношение, особенно когда она холодна, как к сестре.

Двенадцать лет. Мне было многое дано, и я так плохо этим распорядился. Чего я хочу еще? Человек отдал мне значительную часть жизни. Разве не довольно? Может быть, это ее последняя возможность начать жизнь заново, иметь детей от любимого мужчины и т.д. Зачем тут я — опять и опять? Будто не ясно, что мы отдали друг другу все, что могли отдать, и все получили. Поэтому пусты и холодны, и постоянно ссоримся (не ссоримся — цапаемся). Все ясно, а сил нет.

Старая жизнь и старая любовь умерли. Рассчитывать ли мне теперь на новую? Или искать новую любовь с кем-то другим? Но, как сказала Даша в приватной беседе с Оксаной: мне нелегко будет найти другую женщину. Скорее всего — невозможно. Вот я и цеплялся за старую.

 

Вокруг меня в метро читали газеты. Статьи назывались: “На миллион надейся, но...”, “Семь бед — один бюджет”, “Бог дал — Бог взял?” Одни штампы, ноль мысли. Вот он журнализм.

 

Снова в ванной, как Марат. Лежал долго-долго, до полного остывания воды. Никто не дергал дверь, не торопил, как не торопят, когда ищут вену для вмазки.

Я думал, что люблю ее как свою антитезу: она светлая, я темный, она широкая, я узкий, она экстравертка, я интроверт. У нее нет средних состояний — депрессия или восторг. Поэтому любит середину. Я человек середины, и поэтому любил, проповедовал — крайности, ненавидел подчиняться. Она естественный человек, я — искусственный. Она тонкий, я — изломанный...

Она говорила, что в этой ситуации никто не проявляет себя альтруистом. Живя с нелюбимым — она, поэтому, наибольший из нас альтруист. И опять давала мне это понять. Она приносила жертвы богам гуманизма. Как я это все ненавидел! Как бы я хотел избавиться или заставить ее полюбить себя! Отчасти все-таки она меня любила, ибо переживала, подходила просить прощения...

— Тебе очень плохо? — спрашивала она. — Я очень тебя мучаю?

Я напомнил ей фразу из Заточника, про бел хлеб и ум свершен. То есть — польза. Ей эта ситуация не давала ничего.

— ...Лишь понимание, что быть счастливой невозможно, потому что жизнь одного человека не ценнее жизни дру­гого.

— То есть?

— То есть — я не готова платить твоей жизнью за свое счастье.

— Ты не волнуйся, я и сам уйду. И нам альтруизм не чужд. А главное — не могу жить нелюбимым.

Пока рядом — как-то не видно. А каково будет вдали?

Лежал в ванной и думал, что я все еще не могу стать настолько сильным, чтобы не думать о себе. Я все еще могу бросить в разговоре: “Зарабатывать деньги — это вульгарно”. Причем я с удовольствием устроился бы куда-ни­будь в редакцию — рожать концептуальный понос, а предлагали — торговать коврами. Для аристократа у меня слишком мозолистые руки.

Ванна и для нее... (как гроб и как дом). Я слышал, как она спускала и вновь набирала воду. Наверное, рыдает. Не о том, что сделала со мной и с собой, а о том — чего не сделала.

Ситуация все время требовала от меня силы. Я не мог позволить себе выть и отчаиваться. Но никакого прогресса, ничего не менялось. Наверное, надо было действительно уехать — чтобы понять. Может быть, раздельно мы смогли бы сделать какие-то шаги. Куда-то...

Я прямо видел, как память умирает, покрывается пылью; как то, что было живым, становится мертвым. Каков срок жизни воспоминаний? В этом беспамятстве и было исцеление. Вообще, как много прошло и как много изменилось.






(прд. след.)


Tags: беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments