Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Blue Valentine - 11


XI. В КУХНЕ

 

Два дня она не отрываясь читала роман друга, откуда-то выплывший и, видимо, не попавший в число сожженных рукописей (они, как известно, не горят). А утром в постели слезы. Тогда (в воскресенье) я точно решил уехать. О чем она и узнала по моему возвращению с рынка (купил кое-что для ремонта стен, но не всей кухни — раз времени для этого у меня уже нет).

— Соответственно, и в Питер, как ты понимаешь, я не еду.

Оксане дали задание проинтервьюировать Стрижака — любимого писателя друга. Это и было формальным поводом рвануть в Питер. Ну, и развеяться. Это развеянье готовы были даже оплатить: вернуть деньги за билеты — друг очень добр.

Снова слезы, очередное долгое выяснение отношений. Я дал ей денег на билет. Перед моим уходом с ней случилась истерика, почти такая же, как два месяца назад, забитая коктейлем сонапакса и элениума. Следовательно, я остаюсь, и мы едем в Питер. Более того — на машине (предложил как соломинку, как ребенку игрушку: подействовало, загорелась, стала смеяться сквозь слезы, обнимать). А там будет видно. (Ни­чего не будет видно.)

Придя в себя, сказала мне любопытную вещь: она вспоминала мои недостатки — потому что так ей было удобней: обосновывать необходимость разрыва. Ей больно представить любой мой уход. Один раз она уже пережила его. Но у меня больше не было сил…

 

На следующий день я свалился с легкими: маниакально работал в кухне… разобрал печь и часть стены в нашем старинном доме. Это тоже помогало, как ванна. Накануне гулял с Лешей, говорили о приезжающем Наумове. Зашел к К. и дал свою повесть (это было последнее, что я успел написать). Вечером заходила Даша.

С ней было легче, чем раньше, когда я был склонен смотреть на себя очень серьезно. А теперь болтали о пустяках. Я не мог ни с кем говорить об этом. Она, конечно, замечательное явление, хотя too sophisticated, как говорят американцы. Впрочем, можно воспринимать это и как комплимент.

Мне был ясен и широко открыт характер некрасивых людей. Но красивое женское лицо — это загадка. Наверное, женщина легко бы разобралась в ней, как я легко проникал прелесть “загадок” мужских. В тени (в сиянии) красоты ничего не разобрать. Все одинаково правильно и важно. Красота — это искусство, прежде всего искусство скрывать (что ты человек и материя, а не ангел и мираж)... Что стоит красоте скрыть недостатки характера?! Раз плюнуть! А мы ловимся.

Дашей можно было восхищаться, но вряд ли любить. Ее очарование было во многом сделанное (что не уменьшало его прелести). Она вся — бесконечная борьба, вооруженная крепость, всегда готовая как к отпору, так и к нападению. Интересно было бы понаблюдать ее под LSD.

Я свалился, а Оксана ушла не в свой день на работу: “закрывать грудью брешь”, как она выразилась. И не звонила. Кажется, ей была не очень интересна моя болезнь. За весь день она не нашла времени позвонить и узнать, как я себя чувствую. Не говоря о том, чтобы прийти, благо идти недалеко.

...И вернулась в истерическом состоянии, со слезами в глазах. Насилу успокоил. Вышла в магазин — и снова-здо­рово.

— Мне кажется, я схожу с ума... — сообщила она.

Просто нервы, подумал я: берет на себя слишком много (обу­здывать чувство — долгом). Да и без долга — ничего не получалось (проблема — с той стороны). И не могла по-прежнему с этим смириться. Красила стену в кухне, чтобы успокоиться.

Покраска стены, пасьянс и “Осенняя соната” — вот, что смогло ее отвлечь. Говорили об эгоизме дочери. Стали много в нем, фильме, понимать. Оказались ужасными эгоистами все. Для меня было открытием, как тридцати-с-чем-то-летняя дочь, сама давно мать, переживает и помнит, что в четырнадцать лет мать отрезала ей косы (героиня) или купила туфли вместо босоножек (Оксана). Это не прощается и возводится в ранг трагедии.

Утром я был совсем без сил. Недоделанная кухня, болезнь, приготовление обеда. И все без всякого смысла и будущего. Не жизнь, а затянувшиеся похороны. Тот случай, когда разговоры о смерти и безумии не казались преувеличением. И неприятны, как вполне реальная перспектива.

А на улице солнце.

 

По мере того, как болезнь отступала, настроение падало. Я с удовлетворением признал, что стал бесплатным приложением к домашнему хозяйству. Я готовил, поднимал и отправлял в школу, катал на машине родственников, возился с кухней. А она спала или сидела у компьютера, или перед ящиком (когда не плакала). И целовала в затылок: “прощай, душа моя”, убегая на работу. Какое-то кино, честное слово! В каждой женщине бездна лицемерия (мо­жет быть, безотчетного).

Тяжело разговаривать с женщинами и надеяться на их объективность. От вчерашнего часового разговора, начав­шегося с обсуждения странного для меня поступка лешиной Ксюши (делала Леше авансы и вдруг упархнула с другим), — запомнила лишь, что я “призывал ее думать над ситуацией” и “искать истину” (женщина — прирожденный карикатурист). Вроде Гумилева, якобы убеждавшего целый час свою знакомую из экипажа “быть как солнце”. Кому-нибудь расскажет и выставит дураком. И сама будет уверена, что я именно это и говорил.

Говорил же я, что женщина должна платить за успехи своего кокетства, что умозаключение “жизнь — это ад” — умозаключение шес­тнадцатилетнего, что не надо загонять себя в угол постоянным ощущением и фиксацией своей несчастности, что надо думать над ситуацией, а не только лишь эмоционально ее переживать — в истерике или безумном веселье. И что, может быть, есть более важные вещи, чем любовь, и что не надо ничего в жизни преувеличивать, — но надо попытаться понять, что наше так называемое счастье — и истина — не одно и то же. И что вряд ли мы, не поняв каких-то вещей, можем быть счастливы. Если только мы, случайно, не дети.

 

...Когда я шел по бульвару — я мог представить себя одного. Одного, возвращающегося в свою одинокую квартиру, чтобы что-то там делать с самим собой. Но — вот я поднимаюсь по лестнице, вот открываю дверь... Там не ждет меня ничего неожиданного, неизвестного мне. Я вхожу, я открываю холодильник. Там тоже нет ничего неожиданного. Я беру пиво. Я беру книгу, я пытаюсь писать картину... Творчество — единственная доступная мне область неизвестного. Только тут что-то непредсказуемо. Почему нужен человек? Человек — это область непредсказуемого. Это всегда сюрприз и загадка. Поэтому столь велика потребность в живой душе, чтобы жизнь не стала легким и пустым дуновением.



 

(прод. след.)
Tags: беллетристика
Subscribe

  • Вопрос времени

    Человек – это выдрессированное животное. Выдрессированное плохо и часто не тому. Человек – это жидкое болото, чуть схваченное по…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…

  • Корабль

    Странный, присущий лишь человеку, феномен: конфликт тела и сознания, физической оболочки – и «духа». Если сознание –…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments