Blue Valentine - 12

XII. ПИТЕР

 

Первый раз я ехал туда на машине. При другой ситуации не поехал бы. Теперь напротив: чем хуже (непред­ска­зуемее, опаснее, острее) — тем лучше. При выезде из Мо­сквы Оксана спросила:

— А ты будешь брать хиппи, если они попадутся?

— Вот еще, чего ради?

— Как же, тебя же брали. Надо отдавать долги.

— Хиппи я ничего не должен. Если я кому должен, то это жлобам.

Километры не соответствовали отведенному им пределу, времени для преодоления известного расстояния требовалось гораздо больше, чем казалось по атласу. Притом что ехал я быстро (11 тысяч одних штрафов).

Скорость, уходящая вперед дорога — это завораживало.

— У Гальони, иль Кальони закажи себе в Твери... — Путешествие было очень русское, настоящее литературное, дразнящее память.

В Валдае было холодно, шел мелкий дождь. Архаичная, износившаяся прелесть. По крутому спуску мы вышли к озеру. На той стороне темнел лес и белел собор, недосягаемый и неподлинный с такого расстояния.

— Что ты снимаешь одно и то же — ты же не Антониони!.. — беспрерывно дразнила меня Оксана. — Мне холодно! — жаловалась она, переминаясь на мостках. — Хочу есть, хочу пить!..

Остаток пути мы пролетели под Тома Вейтса, став­шего рефреном этого года: нам был дорог его темный невнятный надрыв, пьяная бичевская слеза. Одна из областей нашей хрупкой близости: And it’s Time, Time, Time... — пришло время за все платить, пришло время от всего отказаться, пришло время все забыть... — мимо деревушек, чудесно расцветающих во вдруг прорывающемся заходящем солнце, мимо аллей старых голых тополей, мимо свинцовых озер, холмов, цер­квей, мимо городков с незабываемыми названиями, вроде Тосно, памятными мне по случившемуся здесь некогда стопу.

 

Никогда еще я не вел машину так долго и так быстро. Утомление нудно росло, перемежаемое удачной картинкой или просто радостью от того, что все менялось вокруг, и я сам руководил своим перемещением в пространстве. К тому же можно было остановиться и отдохнуть, что было большим плюсом по сравнению со стопом…

Питер был холоден и темен. Огромные ямы в асфальте, словно проехали танки. На холостых машина глохла, и занемевшая нога уже не успевала ловить газ на светофорах. У меня было ощущение тяжелой проделанной на пределе сил работы. Не обошлось без плутаний: автомобильные маршруты были иные, чем те, к которым я привык, преодолевая Питер на трамвае или пешком.

А у Гали все тот же карандаш вместо задвижки на двери и сломанный выключатель в дабле, сломанный холодильник, что и год назад, что и всегда. К числу сломанных прибавился лишь телевизор. Зато четыре кошки (что они едят?).

Нет бруска поточить полено, называемое ножом, штопора — открыть бутылку. Очарование абсолютной бедности.

В Питере живут наиболее русские люди — мечтатели: они все ждут момента — когда всё сложится и само-собой образуется. Когда ситуация будет благоприятствовать — и тогда малым усилием можно будет достичь великого результата. Поэтому такие нищие и унылые. Поэтому такая художественность и прелесть.

Что еще?.. Необязательность всех слов и всех поступков. Решения не принимаются, из сделанных выводов не проистекает никаких следствий. Красивые разговоры, красивые жесты, эмоциональные переживания страшной силы. Без поступков. Вместо поступков — тусовка. То, что не требует долгих усилий, последовательности и отказа. Делают те, кто жертвует. Кто перестает снисходительно прощать себе и ждать.

Во всех нищих социумах причины нищеты одни и те же — именно эти.

...Богатство личности и слабость характера — обычные тут вещи. Поэтому реальные творцы — люди ограниченные. Поэтому вместо романов — рассказик или вовсе треп за столом.

 

Утром на каком-то черте-где проспекте Кима мы нашли дом Стрижака. Во дворе безнадежность и солнце. Она ушла, я остался один. Бросились в глаза роскошная золотистая колли, гуляющая в пустом дворе, и это солнце. А на Невском через двадцать минут пошел снег.

Когда я отвез Оксану к Стрижаку, было два часа. В седьмом она первый раз позвонила, сказала, что пьет последнюю чашку чая. Второй раз позвонила в начале одиннадцатого. Мы договорились, что я встречу ее в одиннадцать в метро. Я прождал пятьдесят минут и пошел домой. Оксана явилась минут через двадцать.

— Я же просила не встречать! — сказала она с вызовом.

— Ты хочешь сказать, что столько времени брала интервью? У тебя даже пленки столько не было!

— А я не могу просто посидеть?! Просто поговорить с приятным человеком!

— Но интервью-то ты взяла?

— Нет, не получилось. Мы просто беседовали. А потом он быстро напился.

— И ты все сидела?

— Он меня не отпускал... Мне что, нельзя в кои веки доставить себе удовольствие, я что, должна быть всегда как привязанная?!

— А я?

— Ну и делал бы, что хотел.

— Я иначе представлял себе это путешествие.

— И это ты считаешь себя обделенным?! — воскликнула Оксана, не обращая внимания на Серафиму и Галю.

Мне, видимо, полагалось прыгать от счастья, мне следовало ликовать: вести двенадцать часов машину (вчера), чинить (сегодня), ждать ее, встречать, провожать... А это она — страдает. Это она — снисходит. Это она проводит в гостях девять часов под видом интервью, для которого так долго искался диктофон, и которого нет. Они просто беседовали. Ну, как же: любимый писатель обоих.

Я воображал, что Стрижак лишь повод, и что это наше путешествие — и заблуждался. Я просто шофер. Удобный муж при великолепной даме.

— Я вообще не понимаю, что случилось? Не ты ли сажал меня в поезд в N. (почти десять лет назад) и уезжал путешествовать? А я рыдала и просила не бросать... с больным Кириллом... Не ты ли уезжал в X., Y., Z.?..

Мы слишком долго прожили вместе: всегда есть, что вспомнить при надобности. Если она претендовала быть мной восемьдесят-какого-то года — это меня мало радовало. К тому же, все мои отъезды длились не дольше недели, со звонками из любого крупного населенного пункта. Я даже в Новгород попал лишь потому, что мы были в ссоре и почти в разводе. Интересно, что она именно теперь вспомнила эти свои обиды. Будто я мало наказан... Женщина помнит все — и в том свете, в котором надо. И женщина не умеет прощать, прощать по-настоящему.

Мы заперлись в комнате и стали сводить счеты на грани скандала. Оксана недоумевает:

— А что такого? Что ты все преувеличиваешь?

— Хорошо, пусть я преувеличиваю, но это изумило и наших хозяев.

— Это они тебе сказали?

— Да, я провел с ними целый день. Не отходя от трубки.

— Если так — я могу уехать!

Хозяева рвутся в дверь и силком нас мирят. Приказ Серафимы: о сегодняшнем больше ни слова. Зато она засыпает темами: Бадмаев — травник Николая II, гитарист Петр Панин... Вайзберг, Зверев, Немухин, “Алеша” Герман... Все как всегда. Мы с Оксаной понемногу ожили, надсад прошел. Ночью даже испытали друг к другу нежность. А ведь пару часов назад могли расстаться навсегда.

 

Утром поехали вшестером в Комарово (с Колей, галиным сыном, и с Володей Воробьевым — коллегой по радио, здесь обнаруженным и подобран­ным). Серафима опять блистает памятью: фамилии сыплются как от внештатного биографа всех питерских знаменитостей трех последних десятилетий (а сквозь восторженные гимны прорывается вечный припев: “Ненавижу этот город! Хочу в родную Москву!”). После великолепных горок меж прибалтийских сосен — песчаный комаровский пляж с видом на Финский залив (огро­мная лужа с торчащими по-японски камнями). Здесь за яйцами вкрутую и вином новые серафимины рассказы: о визите к Твардовскому, о встречах с Ольгой Берггольц, Ахматовой... Все (кроме меня и Гали) в говорильном ударе, лишь иногда перекрываемом криками Серафимы в самых патетических местах:

— Коля! Не суй руку в воду — она отравленная! Вот вопьется тебе червяк под кожу!..

— Какой червяк, Серафима Николаевна! — смеется Оксана.

— А что ты смеешься? Говорят, есть такие аллергические черви. После того, как дамбу построили...

— Это басни, нет никаких аллергических червей! — снова смеется Оксана (она все знает: у нее тьма познаний во всех науках).

— Ну, не знаю... Все равно не суй руку, слышишь, Коля! Сейчас отлуплю! — и с театральной яростью машет рукой.

Потом — Репино (Куоккала). Дом Репина закрыт на ремонт, но нам было дозволено восхищаться имением. Восхищались, снимали на камеру. С машиной все было очень просто. Без усталости можно объехать за раз большой кусок культуры.

Вечером — город (любимейший из всех). Собчак экономил на белых ночах: фонари включали в одиннадцать. Впрочем, белых ночей не было и в помине, поэтому к моменту включения — хоть глаз выколи. Улицы черны, лишь взбегают буковки кинотеатра “Паризиена”. Несутся машины с ближним и дальним светом, словно на трассе, пугая редких прохожих. Это Невский.

Черное, глухое, как в блокаду, Марсово поле с мер­цающей надписью в кровавом свете вечного огня: “Против богатства/ власти и знанья/ для горсти/ вы войну повели/ и с честию пали/ за то чтоб богатство/ власть и познанье/ стали бы/ жребием общим”.

— Кто сочинил? — спросила Оксана.

— Сатана, — кратко ответила Галя.

Затем набережная с великолепным ночным трезиниевским собором и далекой сахарной Стрелкой В.О. Троицкий мост забит людьми, которые ловили корюшку в огромные сачки.

— Как называется то, во что вы ловите? — спросила филолог-Оксана у рыбарей.

— Да, никак не называется, — стал жаться один, перетаптываясь среди пустых бутылок импортной водки.

— Почему никак? — обернулся другой. — “Мотней” зовется.

— “Мотней”? Великолепно! — восхитилась Оксана. У нее отличное настроение.

Мы стояли с рыбарями и слушали удары этих “мот­ней” об воду.

 

...Утром на крутом живописном повороте шоссе в двухстах километрах от Питера отрадно мелькнуло село Миронушки. Родина прикинулась не родиной, а чем-то лучшим, чем она могла бы быть, если бы снилась нам.

(прод. след.)