Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

КАК ЖИВУТ В ПРОСТРАНСТВЕ АНДЕГРАУНДА? - 2

Давно установлено, что чердачно-бардачный уют чрезвычайно способствует духовным исканиям. Идеал нищеты и нонконформизма всегда питал воображение поэтов. В нищете есть что-то законченное, отвечающее хорошему вкусу.

Вследствие несуществования той самой реальности, в которой нам, как известно, так хорошо живется – и появился антиопыт андеграунда. Диалект, на котором он говорит – это все то, что выходит за рамки общепринятого языка, знакомого нам по речам несуществующего нормативного человека и газете "Правда". Фольклорная оснастка освобождает говорящего от необходимости передавать сообщение с нейтральной эмоциональностью. Неутомимый разведчик в "священном краю изгнанья" никогда не скажет, что этот подседающий на него ферт – "милиционер". Он предпочитает сплюнуть: "мент", объединить: "полис", поставить снижающий кеннинг: "мусор".

Андеграунд по самой своей роли должен отдавать некоторой недостоверностью, некоторой художественной обработкой. Лишь жизнь, переложенная в миф, имеет известную внушительность, где сама смерть надежнейший довод в пользу гениальности. Когда до поэта нелегко добраться – он становится интересной фигурой для современников. У мертвого поэта яснее контуры его музы. Поэт не утоляет жажду – он рождает ее. После него остаются жаждущие.

 

Жизнь в пространстве андеграунда начинается с личного выхода из-под защиты танков со станции метро "Новокузнецкая". Андеграунд возник неожиданно и неизбежно – среди хлама замешкавшегося светлого будущего. Его надуло к нам со стороны Атлантического океана в период запоздалой гульбы с сильно подозрительной публикой, свалившейся со своей богатой экипировкой в наш богатый бедствиями край.

А мы... ничем мы не блестим,

Хоть вам и рады простодушно.

Эта была форменная измена добродетелям тишины и косноязычия. Андеграунд стал родной средой для всех микробов, начиная с французской болезни и ею же, 68 г. выпуска, кончая. И тогда в пустоту закрытых театров, разрушенных зданий и оперированных душ ворвалась специальная команда в карнавальных одеждах, принесшая с собой звуки, достойные оформлять конец мира. В ней состояли персонажи, способные требовать большего, чем когда-нибудь рискнут потребовать другие, и смеющие отказаться от того, от чего большинство отказаться никогда не посмеет. Им в равной степени свойственно сидение по норам и хождение по карнизам. Эта акробатика для тех, кто должен взяться за руки, чтобы не упасть.

Андеграунд не объясняет – он слишком искушен для этого. Андеграунд показывает. Он не учит – скорее отучает. Но лишь на этом языке можно высказать все до конца, благословить и выругать – было бы кого. Через него обрываются связи с современниками, скучными как белые медведи:

Чужд рабов толпе развратной

Тот, чье царство есть свобода!

Сепаратизм альтернативной жизни это право сильных существовать в меньшинстве и отдельно, пока официальная культура собирается с духом, чтобы принять их в свой пантеон.

Всякая "контркультура" является "контр" лишь до тех пор, пока то, что выдается за "культуру" постулируется седовласыми корпорантами, зарабатывающими себе на пенсии. Именно к ним обращена эта терминологическая приставка – для того, чтобы будущее причисление к "классике" не было лишено назидательного рассказа об испытаниях и борьбе.

Временами, затемненная каким-нибудь прославленным профаном, ибанская культура применяет отработанный прием, и наутро ошеломленный еретик уже получает звание лейтенанта и 30 монет серебром. Но пока очередная погубленная репутация звонко катится с плахи, гидра контр-сверх-под-и-около-культуры, поднатужившись, уже извлекает из своих недр нового практикующего гения, еще лучше прежнего выражающего генеральную линию ненормальности.

Орден – всеобъемлющее и всезапутывающее образование в этой померещившейся стране Едгин, с ее обширной оранжереей запретных плодов и романтикой принадлежности к запрещенному тайному обществу. И, пока генералитет идеологического фронта по всем правилам войны грамотно дезинформирует о реальном положении дел и устраивает полевые суды, бесчисленные диверсанты проникают в социокультурный эксперимент с черного хода, пронося в своей темной психике полные ранцы гранат. Здесь, среди подвалов и окраин, в мертвой зоне, непростреливаемой орудиями пилотов с пламенными моторами в груди, было опровергнуто основное положение обобществленного искусства: начинаться и кончаться по приказанию начальства.

У Ордена нет теории. Он принципиально свободен от теории. Орден это терапия необязательностью и жизнедеятельность без цели. Его члены постоянно держат друг за друга за юбку (штаны), и жизнь превращается в сложный многоступенчатый процесс, состоящий из последовательно сменяющихся ускорений, остановок, потерь, поисков одного, двоих и многих, воссоединения и продолжения прерванного движения. Здесь делают "свои вещи" и, поэтому, с друзьями не церемонятся, активно подпиливая сук, на котором сидят.

Красивый, сильно заросший мен у пивного ларька на протяжении всех 70-х олицетворял склонность к судьбе-музыке и понтярному существованию. Спокойно рассекающий среди ускользающих кайфов, осененный блаженной улыбкой школьного прогульщика, он сам был обществу уроком сбереженного чувства достоинства, он был актером, играющим благородные роли.

Это была форма культурной цыганщины и светского анахоретства. Это невруб в социальную конкретность, как вывод из духовных исканий.

 

Среди прямолинейного прогресса и планомерного увеличения больничных койко-мест одно искусство оказалось подверженным пертурбациям и досадным возвращениям к давно пройденным моментам. Так после Мирона появился Ларионов, после Шиллера – Генри Миллер, после Моцарта – Сальери, а после Бородина – "секретное американское оружие". И тогда нелепые персонажи автобуса так оптимально вписываются в изгибы эстетического пейзажа, делаясь его героями и его атрибутами.

С незапамятных времен андеграунд намертво залег в нейтральной полосе даровщины, обочин и сейшенов на далеком флэту, выковывая там свое оружие. Их инспирации это не литература, не музыка и не живопись, но суть чистые бомбы, бросаемые не ради народа, но в народ. В конечном счете это приводит к серьезному увлечению последнего авангардом.

Это такое сокровище для искусства – сильно законспирированные попойки наших непризнанных талантов и умников. Перебрав все возможные варианты альянсов и адюльтеров, они нашли, наконец, крепкий стиль жизни, слишком хорошо понимая сколько значит в такой ситуации вино и настоящие женщины. Сомнительно, чтобы незимовавший здесь с нами понял этот угар души, без которого просто не перенести кошмара, непоправимо осиротив без себя кондовую. Они сами давно уже сродни этим вонючим условиям, с которыми свыклись, в которые вросли по гениталии, и о которых ностальгически вспоминают в приступы их страшного "реализма".

 

Нас может исцелить только то оружие, которое ранило. Нас подберут в той траншее, где продырявили насквозь. Нас поймет только тот, кто как и мы влип в этот безумный расклад. Существа, погибшие для другой жизни – наше избавление там же, где наша тюрьма, и где мертвая вода, там и живая.

Кто не умрет, тот выздоровеет, благо заниматься искусством за кадром – достаточно оригинально. Здесь существует запрет на звуки, и огромная опасность ожидается от изображений. Отношение к творческому слову до расстрела серьезное. Поэтому возможен такой парадоксальный вывод: "лучший способ слушать рок в первый раз – когда он нелегален," – считает небезызвестный музыкант, чье мнение мы переводим для себя обратно на русский.

– У нас уважают поэзию, – вторит Надежда Мандельштам, – поэтому за стихи сажают.

Да, такие дела: слишком много мыслей развелось в Утопии. Вот одна из них: слишком много утопии – вредно для Утопии. В неформалах должны ценить их одинокий анахронизм и идейную отсталость, помогающую им оставаться в авангарде. Передовая потеря мимикрии, пение не в такт, шаги не по команде:

В этой жизни бунтовать не ново,

Но и гнить, конечно, не новей.

В нас подавили инстинкт, что праздник – дело серьезное. Мы запланированы на вахту и терпеливы среди перегрузок. Мы отдыхаем за созерцанием чужой сознательности, любезно телетранслированной для нас с места событий. У нас серьезно то, что у других зовется абсурдом, а под видом быта невзначай производится естественный отбор. Культ производителя загадочно совпал с примитивизацией производимого, и грубость стала нормальным вариантом. Первым делом исчезли простые украшательные вещи нестандартного образца. Народ "все взявший в свои руки" доказал, что ничто барское ему не чуждо, и с размахом ударился в непроходимую безвкусицу накопления и пошлость стрельбы по ближнему. Андеграунд представляет собой пожарный вариант неистребимого стремления к Солнцу со стороны меньшей части человечества. Они чувствительны к туфте словно барометры и испытывают аллергию даже от слабых дезодорантов, распыляемых над помойной ямой.

Они умышленно слабонервны, поэтому не выносят мучительных сцен Истории. Перетряхни свое барахло, если хочешь им понравиться. Они не выполняют обязанностей, положенных выпускникам ликбезов для дальнейшего успешного пребывания вне истины.

Как известно из Фомы Аквинского, даже Сатане присуща некоторая толика добра. Специфика нашей ситуации в том, что под влиянием странной магии любая сторона нашей жизни диалектически и неуклюже превращается в свою темную противоположность. Неуклюжесть, неповоротливость зла есть его характерная мутация в данных условиях. О праздник можно пораниться, о будни – разбиться. Ночи и очереди – длинные, а отпуска и рубли – нет. Даже красивые барышни в душе дуры и комсомолки.

Человек андеграунда трагически не помещается в обстоятельства. Он роет подземелье, чтобы схоронить там излишки культуры. При свете дня он очень плохо умеет скрывать свои чувства и легко попадает в западню. Убогость всегда распознает чужого, как бы он ни канал за шланг.

И вот "Литературная газета" (1986г.) сообщает: "Участились уходы в Брянские леса".

Ситуация напоминает пожизненный субботник по отысканию ахиллесовой пяты на чудовищном подарочке наших любящих кисленькое папашек. Становление сознания протекает в обстановке такой выдающейся стратегической разрухи, что ни у одного вражеского нашествия никогда не было и не будет ни единого шанса добраться до сердцевины этой непостижимой страны. Сила бронированного удара рассеется сама собой с полдороги где-нибудь под Житомиром на хрестоматийных расейских ухабах. Даже если ни у кого ничего нет – тем искуснее поддерживается уверенность, что как раз завтра твое долготерпение наконец будет вознаграждено. Именно эта надежда не одному миллиону не одно десятилетие помогала держаться без воздуха.

Изогнитесь, задержите дыхание и дайте просочиться в освободившееся пространство свежему воздуху – если сможете. Наши ноги увязли: остались свободны лишь язык и прическа, не приносящие безопасности.

– Мне от Бога досталась длинная шея, чтобы держать голову высокоподнятой, – говорит Капитан Фантазии. Но московские потолки много ниже минимальной гордости. Гениальный катаклизм окончил бытие вещей, и все же над обезображенным пейзажем встает прежней красоты закат ("...спасительнее, чем Христос", – Розанов).

Андеграунд – огромное количество ненависти, выплескиваемой в сравнительно культурных формах.

 

Самые лучшие дела в мире начинаются в ужасающем сиротстве. Отклонение от парадигмы никогда не сопровождалось аплодисментами. Трудно поверить, что из этого бардака могло бы что-нибудь получиться. И сперва вице-кумира бывает легко отличить по самым рваным штанам и полному отсутствию положительной рекламы. Он на всю жизнь хорошо запомнит истину, что у нас любят только тех, кого предварительно побили.

Обнажившиеся от устоев и правил легко находят следы вырождения не в своем лагере. Совсем немного надо ума, чтобы понять, по каким принципам сколочен ящик и зачем в него набиты гвозди. Мене, текел, фарес. Проблема знания не есть проблема андеграунда. Существование в изолированных пространствах приводит к неравномерному распределению идей. Андеграунд задыхается от своей одинокой истинности и страдает от нее гораздо больше, чем от прямого насилия, осуществляя тем свое активное жизнеотрицающее начало.

Его трудно поймать с поличным. Стало общепризнанной аксиомой, что существование его недоказуемо (хотя и наказуемо). Существует лишь то, что приняло определенные рамки и утратило воображение. Воображение – это привилегия незнающих и беззаботных. Андеграунд не знает о своем несуществовании. И в этом его преимущество. Андеграунд порой не знает и о своем существовании – и это ему ничуть не мешает. Андеграунд – это никому не опасная оппозиция – и это аполитичность, опасная всем. Вот примерный стиль его боевых лозунгов:

"Долой демократию!"

"Долой политических заключенных!"

"Долой луну!"

Тут гибнут от удушья и низкой облачности, насылаемой на города начальством для создания среди населения нужного тонуса.

Поражение для них безразлично, потому что они обречены на него с самого начала. Они необъяснимо упрямы именно оттого, что давно ни на что не рассчитывают – и поэтому со всей безответственностью непобедителей могут делать все, что взбредет на ум. По этой же причине их не перевели совсем – за неактуальностью. Им не надо лучше – им надо совсем хорошо, поэтому их положение безнадежно. Единственное рабочее оборудование и материал, которому они доверяют – это они сами.

Ликуя по обычаям другого мира – они скучают по законам этого. Исповедуя солнечный культ, они живут как ночные твари. И, освобождая себя в изгибах безмятежной радости, они вмиг черствеют под предостерегающим правильным взглядом. Полюбить их трудно: как огонь, они согревают и жгут.

 

В андеграунде наблюдаются особые возрастные трудности, связанные с перерастанием из всеобщего среднего невежества в пятую колонну безродной мелкобуржуазной псевдокультуры. В конце концов, у них атрофируются все способности, кроме умения писать стихи.

Даже при дефиците разумных начинаний тут священно хранится предубеждение к действию и леность на контакт. Избыток рефлексии вредит самым предназначенным. Отпугивает пустота промерзшего пространства и огромные концы, в которых должна неизбежно затеряться любая светлая мысль.

До чужих городов бывает ближе, чем до окраин собственных, где пропадают давно забытые друзья. За плечами долгий опыт отвычки, самодеятельности и мордобоя в одни ворота. Кто-то схватился за мольберт, но из-под него выдернули пол, и он повис в пустоте в неестественной позе. Кто-то так истерся в сопротивлении потоку, что от него осталась только тень дарования.

В андеграунде всегда что-то мерещится, но никогда ничего не бывает. Из-за чьих-то упущений на одной Чайной Вечери тут оказались сведенными вместе все потенциальные антагонисты, запивающие за общим столом горький факт своей недостаточной дерьмовости для Комбината: и те, кто еще не растерял последних детских иллюзий, и те, для которых сам Комбинат изначально не вписывался в нормальную схему Мирозданья.

В этом кругу не эволюционируют. Здесь лишь переходят от одного возмутительного увлечения к другому, и от одной скандальной истории к следующей. Они такие, чтобы спрямить путь, отделяющий их от будущего. Сообразно ситуации они шагнули вперед и получили свою долю шрапнели в лицо. И вот они заговорили на неведомых людям языках, собираясь сразу сказать много раз невысказанное.

Это эстетика и философия, переместившиеся в кофейные. Это прибежище самодеятельности, делающей больше профессионалов, и профессионалов, зачарованных видением абсолютной творческой агрессивности. Главная цель бузы – терапия областей головного мозга, занятых негероическими ощущениями.

Андеграунд неразличим, если глядеть со стороны. Если глядеть изнутри, андеграунд кажется повсюду. Он рассчитан на абстрактное восприятие и так же трудно наблюдаем, как эйдос или Чеширский кот. Существует множество названий для его обозначения. Но сути это не меняет. Все написанное о нем – полная липа (кроме того, что написано по делу). Есть множество вещей, реальность которых до конца не установлена. Признаюсь, мне ни разу не удалось держать в руках членской книжки сотрудника андеграунда. И все-таки что-то такое носится в воздухе, какие-то голоса мерещатся, хотя ни за что ручаться, конечно, нельзя.

Суть не в идее. Только тот может серьезно относиться к себе, кто сказал свое "священное нет" еще будучи снаружи андеграунда. Но именно тогда он уже был внутри. Потому что существенны лишь те истины, узнать которые ты можешь рассчитывать только на самого себя.

В тьмутараканском государстве андеграунд – это иллюзия искусства, которое задов не лижет. Для гениев он выпускает ордена из фольги. Но забудем о гениях – это непозволительная для нас роскошь. Мы еще не избыли своей кармы семи поколений. Наш идеал – не-читатель и не-зритель, которые нас, слава Богу ни к чему не обязывают. Действующему неуклонно хулы не будет. Делать дело – значит неожиданно взлететь за спиной у патронов, чтобы посмотреть, как они засуетятся. Они могут не дать нам дойти, но они не могут заставить нас не выступить. Уже не припомнить времени, когда путь был свободен. Андеграунд имеет смысл, когда требуется обходной маневр. Это лучшее использование скверной ситуации (мудрость).

Все мы сюрреалисты, когда не дураки (почти мудрость).

Это и именуют проповедью закона...



<1988>

 

Tags: андеграунд, картинки, теоретическое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments