Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Blue Valentine - 19

XIX. ЮПИТЕРА НЕТ

 

Есть края, где я чувствую себя удивительно на месте, где все меня устраивает, где бытие входит в меня полноценно и надолго, так, что я и через много лет помню улицы, по которым ходил, — чего никогда не случается на родине, на холодной русской равнине. Здесь я ставлю между собой и бытием стену, опоясываю чресла, стараясь не пропустить удар, здесь я сплю, чтобы не видеть и не мучить себя. Здесь я знаю, что меня будут мучить, добиваясь неизвестно чего.

И все же это было лишь средне-удачное путешествие...

Я помню, как проснулся в полседьмого в мадридской гостинице. Было еще темно. В ванной на меня накатило невыносимое отвращение к себе, до тошноты. Не мог видеть себя в зеркале, не мог ощущать себя. Может быть, просто душевная усталость, избыток впечатлений. И, конечно, идиотская судьба. Не хотелось считать себя неудачником, бродягой, посредственностью. (Хоть люблю само слово — бродяга. Иногда любишь то, что никогда сознательно не осуществил бы.)

 

Оксана рыдала в Прадо: охранник выбрал ее из толпы и потребовал сдать совсем небольшую сумку. Все ходили, смотрели картины, — ее, сидящую и рыдающую на топчане, видеть не хотели. Мы вдвоем были будто в мертвой зоне своего индивидуального горя посреди всеобщей радости.

— С испанками он не посмел бы так себя вести! — кричала она сквозь слезы. Она теперь часто рыдала: тяжелая туристская жизнь.

Потом ругалась с администрацией гостиницы: те не хотели принимать деньги по кредитной карточке, не объясняя причин, вообще вдруг разучившись понимать по-ан­г­лийски. Я еле удержал ее от скандала на всю гостиницу:

— Ненавижу испанцев, ненавижу испанцев! — кричала она, пока я уволакивал ее в лифт.
Чтобы отвлечь, повел ее в ресторан. А он как назло закрывался: на скорую руку и не очень вкусно мы поели и выпили бутылку вина... Крепко держа за руку и закрывая видимость, я провел ее мимо рецепции. Боялся, что, как коршун, кинется на них. Ее приходилось постоянно сдерживать и успокаивать, отчего я извелся больше, чем от обстоятельств.

А утром они не дали нам бесплатного завтрака, зато заставили заплатить (наличными) за те два, которые мы уже съели (еще пятьдесят баксов с лишним), о которых вчера не было речи. В первую секунду я даже побоялся ей это сообщить. Ведь по камню разнесет всю гостиницу! А гостиница была не из бедных, на центральной Гранд Виа... Слава Богу, у меня остался стольник: на это и на такси.

В самолете мы летели с русскими туристами или челноками. Одни мужчины, толстые, огромные, с дурными лицами и голосами. Кто-то неизменно стоял в проходе, хлестал водку и трепался с приятелем. Вылетели с опозданием на полчаса, стали приходить в себя через час. До этого трясло, словно ехали по железной дороге.

А в Москве было минус 14. Самолет вздрогнул от удивления, будто второй раз коснулся земли.

Я вспомнил это, чтобы объяснить себе состояние духа. Темный ледяной город с километровыми очередями за бензином. Впрочем, брат Владик привез куртки, а живущие у нас дома и пасущие собаку Витя с Надей встретили отличным обедом.

На следующий день я перевозил с дачи на квартиру лешины картины. В доме была модельер Галя, сделавшая когда-то имидж Агузаровой и знавшая всю музыкальную тусовку. Теперь она соскакивала с черной, ей негде было жить, и она жила здесь с Седом, вернувшимся ради нее из Израиля. Он рассказывал про ловлю тунцов в Красном море и про акул, что откусывают ноги туристам. Впрочем, за это им полагалась страховка в миллион долларов. Еще был спивающийся писатель Лешик, согласный добровольно отрезать себе ногу за миллион долларов.

— Слабо небось! — засмеялась Оксана.

— У тебя миллион долларов с собой? Неси пилу!

Я узнал о смерти Вадима, с которым познакомился в гостях у музыкальных друзей Артиста в тот вечер, когда вмазался клипом. Вадим где-то в Крыму тоже вмазался клипом и ушел в море без возврата. (У Артиста за год до этого погиб еще один друг, Ч., гитарист из “Алисы”: вышел в окно после кислоты. Скоро наступит черед и Артиста.)

“Господи, — думал я, — я же всех их с кислотой и клипом этим и познакомил, Артиста, Лешу, а от этих понеслось!..” Впрочем, понеслось бы и без меня.

Потом показывал им снятое в Испании.

Ночью с Оксаной, Лешей и картинами под сильным снегопадом мы поехали в Москву. По дороге остановились на окружной: какая-то женщина пыталась  кинуться мне под колеса. Ей это почти удалось: она выскочила откуда-то из струй плотного снега… Рядом “дымилась“ авария. У женщины был шок: она была убеждена, что ее ребенку в машине оторвало руку. Я посмотрел: рука была цела, лишь чуть-чуть поцарапана. Но она не хотела смотреть и твердила что-то невразумительное:

— Я же говорила, говорила ему! Зачем он продал “волгу” и купил эти “жигули” — я знала, знала, что так будет! — рыдала она на плече у Леши. “Он“ –- это был муж. От него мы и узнали, как все произошло: идущий по встречной полосе “жигуль“ врезалась в их “жигули”, из первого “жигуля“ выскочили два мужика, дали мужу в бубен и убежали, бросив раздолбанную машину и в ней спящего, вдрызг пьяного парня.

Подъехавшие гаишники лениво ходили мимо и ничего не предпринимали. И перевязка, и психотерапия осуществлялась сострадательными водителями. Похоже, они разучились делать все, кроме класть штрафы в карман.

Потом на Тверской у “Якоря”, уже без Леши, мы угодили в массовую драку с участием подоспевшего ОМОН’а. Я осторожно вырулил из гущи дерущихся тел, под грохот сыпавшихся на машину ударов.

От всего этого, плюс грязи на дорогах, езды вслепую с залепленными фарами и стеклом — нервы были на пределе. Чуть-чуть утешился ночью Годаром.

На следующий день я отвез домой на последнем бензине Витю с Надей.

Когда я глядел вперед, все представлялось столь темно и нерадостно, что я решил просто наслаждаться теперешней минутой, тем, что сижу, дышу, целуюсь. Больше мне не на чем было основать бытие.

Путешествие образовало зазор между жизнью до путешествия и жизнью после. Я никак не мог его залатать. Перепад климата лишь усугубил дело.

В Москве мела метель, весь город был завален снегом, который никто даже не пытался убирать.

 

Все началось, как очень часто, с Кирилла. Оксана разозлилась на его обманы, его безделье, его грубость. Со слезами в голосе кричала: “...Как я воспитала такого негодяя?!..” Я был и свидетелем, и утешителем. Лишь судьей не был. И что? Через два часа они помирились.

— Я хочу, чтобы через десять лет он жил со мной, — объяснила Оксана.

— Через десять лет ты, может быть, сама не захочешь с ним жить — благодаря такому воспитанию, — сказал я в досаде на полную непоследовательность.

— Не тешь себя надеждами! Я знаю твое отношение к Кириллу, и ты уже не всегда даешь себе труд скрывать его!

Я повернулся и ушел из дому.

Я знал, что останусь в истории детоненавистником. И все потому, что я не могу относиться просто к некоторым весьма обычным вещам.

Монополия на воспитание лежала целиком на Оксане, все время подменяемая любовью, которая ничего не видит и не хочет знать. Кирилл — это все, это комплекс, это рана, это весь свет и смысл, это не обсуждалось. Никто не имел права сюда соваться, иначе как с выражением восторга. При легкой утомляемости, неумении просыпаться, расшатанных нервах — политика такова, что — ничего не знаю, ни во что не вмешиваюсь, все хорошо, я сама была такая же и еще хуже, он замечательный, все его хвалят. Быть им недовольным — это величайшая ересь и бестактность по отношению к ней.

Я решил зайти (или “уйти”) к Даше. Дошел до ее дома и передумал. Пошел пешком через весь город, мосты, дворы и таким образом попал в некое знакомое мне место: Велозаводский рынок, Шарикоподшипниковская улица... Ничего за пять лет не изменилось. Всех усилий советской мафии не хватило, чтобы сделать из “Учколлектора” современный магазин или ресторан. Так и стоял он со своими убогими планшетами за стеклом — и не реклама, и не пойми что. И аптека как была, так и осталась аптекой. И книжный, и ателье на своем месте, и галантерея снова галантерея, уже один раз побывавшая кооперативом для ветеранов Афганистана. И булочная. И море телефонных автоматов с разбитыми стеклами. Скорее всего, это место ни одной душе было не нужно, так и стояло, словно оазис застоя. А мы здесь жили, и тоже никому не были нужны...

Странно, я мог порвать с совком, с институтом, с друзьями. Я не мог порвать с ней. Я вернулся домой, как побитая собака.

— Ты считаешь себя обиженным? — встретила меня Оксана. — А что я могла сказать тебе на твои слова? (Повто­рила свои в очень смягченной форме.)

Странно, то же самое ей сегодня утром сказал Кирилл, обосновывая, что ничего, кроме “блин”, он и не мог ей ответить. Тогда это ее очень разозлило (и выражение и обоснование).

Потом она рыдала. Теперь я знал, что она рыдает всегда лишь из-за ущемленной гордости. Я значил для нее не более, чем охранник в Прадо.

Так мы проводили уйму вечеров. “Любопытно, — думал я, — на сколько нас хватит?”

 

Утром Оксана была совсем другая:

— Слушай, что я придумала: Юпитера нет, и все позволено быку, — мудрит она за кофе.

— Дул с пиру споро, — откликнулся я.

Подобным образом мы развлекались, когда не ругались так, как описано выше.

Вечером я поехал на открытие лешиной выставки в Беляево. Организовал Сергей Тененбаум — ради своих “ме­тафизических” приколов. Он недавно тоже вернулся из Израиля и горел желанием чем-то заявить о себе на старой родине. Из искусства ему удалось сделать шоу из ряда случайных номеров, нанизанных на примитивную идейку шестого разряда: рождение — смерть, с закапыванием “гроба” в саду. Это было даже не языческое сжигание Купалы. Зато размах ужасал: танцы, песни, пантомима, нанятые артисты, телевидение. Картины из использованной женской ваты. Леша здесь казался эрмитажным классиком. В конце Артист, Боров, Паша и Тритон заиграли свою музыку. Около десяти их со скандалом отключили.

Между тем я выпил какую-то питерскую кислоту. Единственный запоздалый эффект был уже на обратном пути в метро. Я вдруг понял: в мире нет никакой опоры, никто ни за что не отвечает и ни от чего не охраняет — ни мать, ни отец, ни друг, ни государство, ни даже Бог. Да, пожалуй, я лишился этого ощущения Бога, которое все-таки свойственно всему живому: некоего покрова, надежности, уверенности в мире. Все может произойти из всего, как телята — из огуречных семян. Жизнь уходит, и мир бледнеет и сворачивается на глазах, как небо у Иоанна. Наверное, так видят жизнь умирающие.

...Осень шла, а я все барахтался, все чего-то выбирал.

Надо иметь мужество утратить молодость и стать просто взрослым человеком. Вот и все.

(прод. след.)
Tags: беллетристика
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • Возвращение

    Не бывает горы без долины, как настаивал Шестов. Так и не бывает поезда без станции, а приезда без отъезда. Можно и не возвращаться, если ты хорошо…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments