Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Blue Valentine - 22 (последняя)


XXII. ГОДОВЩИНА

 

Завтра будет год... Я думал о “близких” мне сюжетах. Например, о рассказе Юзефовича “Колокольчик” из журнала “Зна­мя”.

В двух словах, эта вещь про сложности в личной жизни, про дачу и про поэта Каменского (реально существовавшего). Последний необходим для вдохновления героя на решительный шаг в его жизни — разрыв с любовницей. Тут своя диалектика: сперва поэт романтизируется в духе “внутренней эмиграции”, пассивного несогласия с режимом (30-х годов). Позже он высмеивается, десакрализируется, приз­нается бездарным. И, наконец, случайное посещение дома поэта, где герою удается узнать что-то о его последних днях — дает ему новое понимание его личности. Понимание того, что жизнь не измеряется конформизмом — бес­компромис­сно­стью. Он увидел, что последние годы поэта были трагичны и мудры.

И если раньше, глядя на перспективу своей жизни, герой сравнивал себя с поэтом, тоскуя о том, что дальше его ждет такая же пустота и тоска, от которой он немедленно бы сбежал при первой возможности (звонке возлюбленной), то теперь он увидел ее, жизнь, как мудрый и трагичный путь, и, услыхав голос возлюбленной в телефонной трубке, нашел мужество ответить: “Вы ошиблись”.

 

 

“Годовщина” прошла незамеченной.

...Теперь я ловил себя, что хронологически мыслю так: “это было до того, как...” или “это было после...”. Но сердце кровью уже не обливается. Я делаю это совершенно спокойно.

Гуляя ночью с собакой я сочинил первые за этот год стихи:

Какая красивая ночь.

Снег мягко ложится,

                как пудра на щеку.

Но я не пишу стихов.

Ночной гример не спит.

Ночной космонавт поет.

Ночной ветер помогает мне жить.

 

Несколько дней спустя Оксана заговорила со мной на актуальнейшую тему: про “возлюби врагов”.

— Любовь для меня слишком серьезное слово, чтобы я так его профанировал, — возразил я. — Оно не должно быть замутнено никакой грязной водицей компромисса, не должно замусолиться о жирные спины “врагов”. Возненавидев врага, я его уже не полюблю. У меня свой способ борьбы: не заводить “врагов”. За всю жизнь у меня было всего несколько случаев, когда я с готовностью использовал бы именно это понятие. Прочие — просто идиоты, которые не ведают, что творят. Они не достойны ненависти... Ненависть — цельное чувство. Довольно редкое у слабосильных современных человеков. Его даже можно ценить. Его недостаток — в очень большой энергоемкости. Оно имеет склонность поглощать всего человека, высасывать все силы. Ненависть фиксирует взгляд на одной вещи. Человек живет, как маньяк — и лишь расширение угла зрения может спасти его, убавив накал.

— Помнишь, у Достоевского есть такое: ненависть может не пройти и вдруг вспыхнуть через десять лет с новой силой.

— Запросто, — согласился я, — это очень понятно. Ведь ненависть — это не слово, не ощущение... Это как картинка: соединение совершенно непереносимых для психики элементов. Это никуда не девается, как кристалл. Оно лишь заглушается, заваливается пылью и бытом. Но потом происходит какой-нибудь оползень, и эта конструкция обнажается в том же виде... Более того. Она может проявиться тогда в гораздо худших формах. Потому что сперва ты как бы был внутри ситуации. Ты что-то ожидал, готовился, держал себя в руках. Теперь на тебя это свалилось неожиданно, захватив врасплох. И ты можешь таких дров наломать...

Понимает ли она, почему я говорю так уверенно?

 

Прошлый год вылетел, как ракета. Я никак не могу понять, как он прошел. В каком-то смысле это был и конец литературы. Они разом опровергли все мои теории, как грошовая рыбка опрокинула доводы оратора. Мне стало не о чем писать. Я ушел почти целиком в чистую психику, контактирующую лишь с другой психикой и равнодушную ко всему остальному.

Опять бессонница. Гомер... Я не знал, что с ней делать? Пробовал ликер, сигареты. Ощущал себя в полной заднице. Ничего не менялось, все застыло и медленно сыпалось. Без денег (две тысячи за лист перевода). Лишь на подбросках пряников.

А ведь было, было другое: работа, статьи, гонорары, радио, куда я ходил, как к себе домой. И Оксана работала. И все равно денег не было. И все равно мной все были недовольны; все тот же вопрос: когда брошу писать (для себя) и займусь делом?

Теперь и этого нет. Ни статей, ни радио. Уйти в открытый бизнес — тошно: я ведь столько умею! Но тяжело встать, смирить себя, самодовестись до требований. Общаться с людьми, удовлетворять их, как можно меньше спорить. Это была школа жизни, мной до конца не пройденная. Даша предлагала масонскую ложу своего страхового общества, куда недавно пошла работать (сомнительность которого была очевидна с первого взгляда). Я отказался. Я хотел делать реальное дело и иметь за это вознаграждение. В пределах дарования.

Надо что-то делать, надо что-то делать — каждую ночь я лежал с этой головной болью в постели. А “утром” вставал разбитый и несчастный. Абсолютно бессильный — в середине дня. И уже было поздно, и не хотелось. Все равно. Никаких мыслей ради чего жить. Лишь деревня вспоминалась с удовольствием.

Если бы я был один, я бы плюнул на все и писал (в той же деревне). Но я, к счастью, не один.

 

Я со всеми чувствовал стену,

Лишь с тобою не было стены.

Но я опять пишу не о любви.

 

Что же делать, если любовь и есть то, когда подходишь к человеку, а он не запирает дверь. И ты входишь в нее. И нет тебя, нет его: вы — двое. Это и есть любовь. И это было лишь раз в моей жизни. Поэтому я так за тебя и уцепился. Любовь все равно — не наслаждение, а форма выживания. А другой любви нам не дано. Где берегут душу, где думают, что жизнь — это спорт. Душа это пуля, любовь — это цель. И пуля должна разбиться в любом случае, попала она или нет. И второго выстрела не будет. Это саморазрушающаяся вещь одноразового использования.

В этом, наверное, мучительный пафос жизни — жить с тем, с чем нельзя, жить вопреки опыту, вновь и вновь жить на руинах, все начинать с нуля и пытаться быть счастливым.

Это был мучительный и необычайный год, значивший очень много. Год войны и огромной работы, которая больше не повторится. Поэтому я пытался запомнить ос­но­вные вехи и открытия. Мне нужен был полный переворот, изменение всей личности, раз прежнюю постиг крах. Пре­жний человек умер. Должен был родиться новый человек — как герой “Северного отеля” Карне. Недостижимый, но дорогой идеал! Бывший преступник и убийца. Но объяснять это слишком долго. Так и оставим.

 

 

ЭПИЛОГ

 

Что же было дальше?

Столько же можно было написать и дальше. Хотя это было бы не интересно. Обычно... Краткое содержание: герой все маялся, потом с горя и от безденежья пошел работать — вначале шустрил ночным извозом, но это было слишком нервным делом. Потом ушел шофером в фирму...

Дальше... Он становился тогда “лучше” и “хуже”. Каж­дый день выходил на работу и, будто восстанавливая отклонение от курса, мощно шибался ночью травой, портвейном или психоделиками, вылетая туда, где вообще нет никакой совместности и разумности, не говоря об ответственности... И утром шел работать. Он подчас и машину под кайфом водил. Это могло плохо кончиться. Зато он достиг состояния какой-то невероятной внутренней свободы, застопорил телегу жизни. Она долго стояла на холме, пока он решал, куда бы ее пустить. Ждал знака... И пустил куда придется. И живет теперь нормально. Немного поумнел, мне кажется. Но и поскучнел. А Артист умер.

Я говорил о нем с его бывшей женой Олей (мы встретились на похоронах). Теперь она думает, что это она виновата. Есть мужчины, которые нерасторжимо связаны со своими женщинами. Эти женщины их спасают, охраняют, воспитывают. И если они уходят, мужчина, оказавшись в пустоте, ломается. Артист должен был сделать выбор: семья, работа, некая стабильность и минимальное благосостояние, либо творчество, наркотики, постоянная незащищенность. Проще говоря, это был выбор между Олей и одиночеством — в компании других оль и не оль, все более случайных и ненадежных. Он сделал неверный выбор и честно заплатил за это жизнью. Но это чуть-чуть другая история.

Вот и все.

Весь день я чувствую себя странно. Я погрузился в то время и многое стал вспоминать, что, может быть, лучше забыть. Позади был изрядный кусок жизни, где по незнанию были нарублены кубометры дров. Конечно, во всех случившихся тогда делах было и что-то веселое, что теперь и вообразить трудно. Я вспомнил, как в восемнадцать лет презирал людей, говоривших друг с другом о рыбалке и футболе, бане или машине. Как глупо они тратят время, которого у меня было много, а у них, казалось мне, мало! А теперь я сам говорю о бане и машине, и нахожу это очень содержательным. Жизнь стала проще и доступнее. Может быть, потому, что недоступное ушло из душевной потребности. В сердце покой, а на голове уже не такие длинные волосы. И все же масса плюсов, масса. Наверное, все это должно было случиться, чтобы теперь стало так, как есть. Потому что бывает гораздо хуже, это точно. А мы-то воображали себе Бог весть что. Достаточно снизить требования к жизни, и все станет хорошо. И окажется, что жизнь удалась, хотя в ней и нет ничего особенного. Вот и все, что я пока могу сказать.

Ночью я сяду в поезд и уеду с ребенком в Крым. “...А вокруг белым-бело, и снегом замело...”

 

<1999>



 

Tags: беллетристика
Subscribe

  • Рычаг

    …Не спрашивайте, как я попал сюда. Здесь есть комната с рычагом в стене. Я сперва думал: может, свет включается или дверь какая-нибудь…

  • На берегу

    Альбом:

  • Последний день на море

    Альбом:

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments