Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Поджигатель - 2


– А когда ее будут хоронить? – вдруг спросил Никитин.

– Когда? Не знаю. Дня через два-три, а что?

– Отпустите меня. На похороны. – Это было сказано с силой.

– Зачем?

– Отпустите. – На этот раз с просящей интонацией.

Похороны, похороны… Хазаров вспомнил, что это пункт Сергея.

– В обмен. За это ты расскажешь, как было.

– Хорошо.

– Говори. Ты?

– Я.

– За что?

– Отомстить.

– За что?

– Потому что бил.

– Отец?

Парень кивнул.

Хазаров прикинул: чувство обиды, неуравновешенная моторная психика, которой нужно сразу снять раздражение за счет каких-то действий. За это и в дурку угодил. Все сходится. А что тогда это, с парнями?

 

– А с девушками у тебя как?

Пожал плечами.

– Не очень? Любишь их? А они тебя? Сексуальные контакты имел?

– Имел.

– Где, когда?

– Ну, в больнице.

– В больнице? Приятное, вижу, место. Зачем из такого бежать... Ну, и что, понравилось?

– Не очень.

– Почему?

– Не знаю. Мокро. Запах. – Он поморщился. – Как от кошки.

– Еще что-нибудь?

– Как-то пусто потом. Будто потерял что-то.

– Наверное, потерял.

– Нет. Как-то тошно было. И не хотелось уже.

– И женщина эта не интересовала?

– Нет.

– Противна была?

– Да.

– А ребята тебе приятнее?

Задумался:

– Смотря какие.

– А какие приятнее, те, что грубее, или наоборот?

– Наоборот.

– Тебя в детстве били?

– Да… как всех, наверное.

– Ну, может, тебя чуть больше? За что?

– Не знаю.

– Не любили?

Пожал плечами.

– А ты думаешь, что можешь любить их?

Опять пожал плечами, едва не улыбнулся:

– Вы как психиатр спрашиваете.

– А тебя уже об этом спрашивали?

Никитин неопределенно качнул головой.

– А о чем спрашивали?

– Ну, почему воровал, почему дачи поджигал...

– Я тоже еще об этом спрошу. Ну, а сейчас объясни мне, зачем тебе так надо на похороны?

Парень сглотнул. Ушел в себя. Потом выдавил:

– Прощения попросить. Я бы... я бы на коленях на ее могиле... – Из глаз брызнули слезы. Он отвернулся.

– Честно?

– Честно.

Хазаров не мог не признать: выглядит очень искренне. Но как же он тогда убил ее? Зачем? Саму ее – любил. Сексуально была ему, скорее всего, не интересна, если сейчас не врал. Просто помрачение ума? Хазаров не верил в “просто помрачение”, в академии в духе новых веяний учили его искать подсознание и “сверх-Я”, вытеснение и комплексы. У какого-то урела он и мог бы поверить в “пом­рачение”, но не у этого парня со скрытой, но по всем признакам богатой душевной жизнью. У которого все как-то не так.

Не было мотивов. А нет мотивов, нет и преступления. То есть преступление есть – нет преступника. Я же не я был, в помрачении. В своем бы уме – никогда... Так и рассуждают урелы: скостят за непредумышленное. Но он же не урел. Просто хитрец? Может быть. На что же он надеется, сбежать?

Он все-таки попросил майора – дать парню поприсутствовать на кладбище.

– Ты что, охренел?!

– Я ему обещал. В обмен на показания. Вот, смотрите, черным по белому.

– Это ты хорошо, но сам подумай – он же ее сам!

– В помрачении. Действие лекарств в больнице – еще надо узнать, чем и от чего его лечили?

– Ну, хорошо, помрачение. Но зачем избил ее перед тем?

– Не избивал он ее – просто топил, а она сопротивлялась.

– А, просто. Ну, это другое дело!.. Нет, милый мой, не могу. Подумай, как родственники посмотрят? Как народ?! Ты знаешь, что хочет мать для него? – вышку! Мать! – хоть и не родная.

– Может, как-то со стороны, что б никто не видел?

– Увидят. Ты меня подставить хочешь? Мне здесь жить с ними. Из-за одного ублюдка расплеваться со всем городом?! Мучится он? – да мне по х…! Будет ему урок.

– А если после похорон, ночью?

– Этого ему и надо – убегёт.

– Ну, а мы посторожим. Да и куда ему бежать?

– Это такой прохиндей и бестия. Ты не знаешь, а я-то знаю.

Странно, они, не вникая в дело, не разговаривая с ним, все еще знали о нем больше, чем роющий носом Хазаров. Или считали, что знают. Придется огорчить парня.

 

– Ну, наконец! Почему не звонишь? Я ничего не понимаю!

– Тут не было связи. Не волнуйся. Ты бы видела этот телефонный узел! Будто мы где-то, ну, в Африке.

– Не бей на жалость. Когда вернешься?

– Не знаю.

– Как не знаешь?

– Я бы сам хотел побыстрее.

– Знаешь, это у женщин, пока не родит – нельзя быстрее.

– Ну, тут тоже, в этом роде.

– Лучше бы ты в адвокаты пошел, и денег гораздо больше.

– Зачем ты так говоришь?

– Ой, не будем ссориться с первого раза! Помни: двенадцатого, и гости уже приглашены.

– Постой, я могу не успеть!

– Даже не думай, пока!

 

– Я знал, что не получится. Разве ментам можно верить?! – вскинулся Сергей и отвернулся, едва не вывернув шею.

– Не надо! Приятно поиграть в обиженного?

– Я... Я действительно хочу, мне надо...

О, с какой мукой он это сказал!

– Если вы думаете, что я сбегу, я не сбегу – привяжите меня чем-нибудь...

И это он просек. Умный.

– Неудобно это, понимаешь? Перед родственниками. Мы опасаемся за тебя. Если увидят – это им как плевок.

Парень опустил голову.

– Ну, сам подумай... – стал Хазаров вкрадчиво.

– Не верю я вам. Просто не хочется. Шевелиться. Не положено по вашим законам – и не положено. Сразу бы сказали... А я, дурак, поверил...

Получалось, что Хазаров действительно обманул его, не имея полномочий обещать, не прозондировав почву. Соблазнился легкой победой, коварным обманом сильного противника – сколько бы он иначе еще выбивал из него признание, год? Да и выбил бы?

Признание в его работе, конечно, не самое важное, не времена Вышинского. Просто хотелось, как в спорте, личной победы над этим скользким парнем, который все уходил, как налим, когда все, кажется, ясно. Парень тоже понимает, что что-то следователю от него надо, что-то он хочет понять, вместо того, чтобы посадить и дело с концом. Психологии ищет – ну, так на тебе психологию! Так они долго могли бы играть.

И все же получалось неприятно. Обманул мальца. Лишил его и себя сцены морального сокрушения преступника. В законах такого нет. Да преступники этого и не любят.

Что же это все-таки за фрукт: Сережа Никитин?

 

***

 

Рождение Сергея, как у отпрысков знатных фамилий, покрыто тайной. То есть, были у него, как у всех, отец и мать, но больше всех в детстве он запомнил бабку. Именно она воплощала для него, младенца Сережи, мир, покой и любовь. Она могла пожалеть, она могла обругать мать за нерадивость. Она определенно стояла на стороне маленького Сереженьки, повторяя все одно и тоже слово, за давностью лет забывшееся: “Он все равно, что ..., а вы на него плюете, как на чужого...” Может, слово было "воробышек"?..

Сразу после рождения он был отдан родителями-алкоголиками в Дом малютки. В четыре месяца его взяла на воспитание его будущая мать, Вера Петровна, тогда еще не Никитина, проживавшая с другим мужчиной. В то время она вообразила, что не может иметь детей, и взяла “си­ротку”. Первого отчима Сергея, столь сердечно поддержавшего Веру Петровну, кстати, посадили. А она вышла замуж за Никитина, которому по наследству достался и маленький Сережа, долго, очень долго считавший его папой, а Никитину – мамой.

Когда ему было пять, бабушки, матери Веры Петровны, не стало. Он хорошо запомнил похороны, часто повторяя их потом в своих детских играх. Это было легко, ведь именно последний момент ее жизни (смерть) запомнился так подробно. Все остальные моменты их многолетнего сосуществования потускнели, как маловажные, не концентрировавшие всего чувства. Бабушка ушла навсегда, и сцена похорон осталась последней связью с ней, изменяясь, преображаясь во что-то странное и торжественное. Все как будто бесконечно горевали по ней, шли за гробом, говорили слова и вели себя так, словно хоронят драгоценность. Гроб уносил самое лучшее, что было в сережиной жизни. Гроб стал вместилищем лучшего.

Сережа безутешно плакал, расставшись с бабушкой. Но бесконечным повторением сцены похорон в своей игре он как будто восстанавливал с ней связь – и утешался. Пока мертвую отпевали, пока везли через мост до кладбища, пока несли, закапывали, она все еще была с Сережей. Потом возводили могилу, достойную покойника. Пока шла игра, пока воспроизводился ритуал, расставание не принималось сердцем, и горе откладывалось. А потом можно было начинать новую игру. Так он стал играть в похороны.

И постепенно самое мрачное в человеческой жизни стало самым прекрасным в сердце Сережи, так как несло утешение. А в утешении он нуждался: в доме не было тепла, было сумрачно, было тоскливо. Он видел родителей, они его нет. Все у него было, что было у детей, не было только ласки, песенок-сказок, поблажек. Надо было точно выполнять то, что велят родители, а потом поменьше бросаться в глаза. Они строго взыскивали с него, и он привык к этой строгости. Он и сам был против того, чтобы давать поводы.

Сам себя ограничивая, и в детском саду, и в школе он больше играл с девочками. Они были добрее, их игры в куклы нравились ему. Игры давали поле для фантазии. Дома он обряжал украденную куклу в бабушку и хоронил ее в гробу, собственноручно выстроганном из полена (некоторые дома его города имели еще печное отопление). Первый раз сделав это, он, потрясенный натуральностью эффекта, пришел в неописуемый восторг, даже до слез.

На кладбище ходить один он еще боялся, зато пристраивался в хвост к каждым похоронам, провожал их до могилы и даже плакал со всеми, испытывая какую-то сладость и – единение (он уже мог это осознать).

Он был по-девичьи нежен, отзывчив на ласку. И страдал от презрения мальчишек, – странно, ведь он никому не делал ничего плохого! Но вместо попыток сблизиться с такими же как он мальчишками, напротив, предпочитал укрыться в мире взрослых. Никто здесь не обижал его, не вызывал на соревнование, кончающееся ущемленным самолюбием.

Особенно он любил посидеть в компании пожилых женщин, послушать их разговоры, попеть с ними песни. С интересом смотрел, как они готовят или шьют. Это было рядом: просто зайти в соседний подъезд, где всегда была дома молодая пенсионерка Шевелева. Женщины привыкли к нему: ну, такой странный мальчик. Но – милый, отзывчивый, к тому же – сын соседки. Хочешь сидеть – и сиди. Дома-то у него никогда никого не было. В их кругу он много узнал о жизни, разные недетские вещи. Заодно полюбил готовить и немного научился шить, и даже вязать.

Когда ему уже было девять – в семье произошло огромное событие: родилась сестренка Иринка. Сережа полюбил ее сразу и сильно. Впрочем, иначе и быть не могло: Иринка, поздний ребенок, была обречена на любовь. Отец с матерью только что не молились на нее. Новые хлопоты не коснулись Сергея, родители не жалели сил, ухаживая за малюткой. Но его и не надо было просить: он сам был готов стать няней и воспитателем. Это было благо и для него: старший брат! Какая радость!

В самом раннем детстве она походила лицом на умершую бабку – и это наполняло Сергея мистическим восторгом. Словно умершая бабка через Иринку еще раз посетила Сергея и напомнила о себе.

И постепенно он завоевал это право – быть няней. Он играл с ней в куклы, водил в сад. А в тот день, когда она пошла в первый класс – подарил ей огромный букет цветов. Впрочем, это еще впереди.

Он, конечно, замечал разницу в отношении родителей к нему и к Иринке. Но не ревновал. Он же и сам понимал, как она хороша! К тому же она была маленькая, да еще девочка. Если он и ревновал, то к отцу: он сам бы хотел быть для нее отцом. Утратив свое детство, он вновь обретал его в играх с Иринкой. Он и руководил ими, и радовался им. Его фантазия была неистощима. Понятно, что сестра его обожала.

Он так растворялся и преображался в этих играх, что иногда казалось, что он и сам хочет быть девочкой. Уж очень он любил материны кольца, браслеты, украшения. Вид золота или просто блеск этих нежных поверхностей приводили его в восторг. А однажды мать застала его разгуливающим по квартире в ее платье... Понятно, в украшениях. Это было ужасно. Но еще ужаснее было то, что не все из них были ее!

Он не мог дать отчет родителям, как это делает. Вид блестящих украшений завораживал его. Он не смел просить, понимал, что это дурно. Украсть было проще. И он крал: у соседок, у подружек. Он стыдился этого, но потом, выволакивая из потайного места уворованное добро, – испытывал неимоверное наслаждение, до слабости в ногах. Обстоятельства приобретения его испарялись из головы. Украшения были настолько самоценны, а обладание ими – таким благом, что сами факты кражи преображались во что-то хорошее, чуть ли не в геройство. Он мог часами рассматривать свои драгоценности, перебирать их, сочинять истории, где они были главными действующими лицами. Он чувствовал себя королем, султаном, Хозяйкой Медной горы…

Он поверил родителям, озабоченным его коллекцией, что это все безделушки, и цена его драгоценностям – копейка. Он и сам учился уже разбираться в камнях. Это завело его в конце концов в беду.

Соседка Шевелева гордилась своим кольцом “с бриллиантом”. Это было старое кольцо, чуть ли не бабушкино, и, может быть, в нем действительно сверкал настоящий бриллиант. Все соседи знали это и верили. В конце концов, ничего больше у Шевелевой ценного не было. Завидовать одному кольцу? – Никто не завидовал, даже из этих не очень богатых людей.

И все же однажды кольцо пропало. Сперва Шевелева обыскала дом, думала, куда-то закатилось. Потом стала опрашивать соседей. Потом заявила в милицию. Горе ее было велико, вся округа знала о пропаже.

– И не расставалась-то я с ним. Всегда же на пальце. Черт попутал снять. Посуду, что ль мыла... О, горе! Мать-покойница отдала, она его всю войну проносила, не рассталась... О, горе!

Сережа слышал эти причитания, но подозрительно молчал. Подозрительно перестал ходить к Шевелевой. И очень часто уединялся в отсутствии родителей и что-то рассматривал в своем углу.

Родителей это насторожило. Отец произвел поиски и нашел тайник. А в нем – кольцо. Это было как обухом по голове. В этот вечер Сережу выдрали так, как редко драли. А на утро мать пошла к Шевелевой и тайно вернула кольцо. Она не хотела скандала. Шевелева обещала молчать, даже забрать заявление из милиции. Но кто-то все же проговорился, виновник стал всем известен. Да и отношение Шевелевой к Сереже резко изменилось.

И вот однажды в квартиру Никитиных нагрянула милиция. Да, это заявление было забрано, но сколько заявлений все еще лежит у них! Милиционеры стали тщательно копаться в сережиной коллекции: а это откуда, а это? Часть фондов мать взяла на себя, часть списали на “нашел на улице”. И все же изобилие было на лицо. Милиционеры даже готовы были предъявить экспонаты соседям для сличения. Мать испугалась и стала умолять. В конце концов, ничего действительно ценного найдено не было. Все стекляшки и бижутерия. Но и это плохо попахивало. Милиционеры смилостивились, дело замяли (да какое там дело!), а Сережу просто поставили на учет в Инспекцию по делам несовершеннолетних. На всякий случай. Никто его никогда не вызывал, никто никогда им не интересовался. Просто поставили и все. Но какой это был позор! Сережа чувствовал, как отшатнулись от него родители. Только время могло тут что-то исправить, но он еще не знал об этом свойстве времени.

Красть драгоценности он перестал. Он хотел загладить вину. Осталась только странная игра в похороны. С годами она приобрела размах. Он одевал кукол в белые платочки и черные юбки, превращая их в “бабушек”, сам сколачивал из досок гробы, обивал их тканью, украшал самодельными венками, которые делал из открыток. И в дальнем углу двора хоронил их. Родители знали об этой странной его причуде, но не могли ничего поделать. Только настрого запретили играть в эту игру с Иринкой. Он никогда не хоронил кошек, воробьев, еще какую-нибудь живность, что выдало бы в нем живодера. Всегда только кукол. Память по бабушке. Так родители всегда это и понимали.

Друзей в классе у него не было. Дети казались ему грубыми и глупыми. Дружить с ними на равных у него не получалось. Их игры вне школы были ему не интересны. Физически он был слаб, болезнен, легко утомлялся и впадал в дурное настроение. В такие моменты он становился несдержан, кричал и мог вести себя неслыханно дерзко и грубо. Потом легко успокаивался и просил прощения.

Учиться он тоже не любил, за девять лет обучения не сблизился ни с кем из учителей. Вели уроки они скучно, в классе все было строго. Хотя отношения с ними были довольно хорошие. Да и учился, при всем нежелании, на общем фоне он довольно прилично, почему и доучился до последнего в их школе класса.

Учителя на родительских собраниях говорили, что он раним, впечатлителен, повышенно внушаем, доброжелателен, сентиментален – и скрытен (а было что скрывать).

 

***

 

Из показаний свидетельницы Шевелевой Л.А., проживающей на улице Молодежная, дом 3:

20 мая 1994 года в 9 утра ей постучали в окно. Она открыла – за окном стоял Сергей Никитин, сосед по дому, хороший, очень душевный мальчик. Он казался взволнованным. По его словам, только что утонула в ванной его девятилетняя сестренка Иринка. Потрясенная Шевелева не помнит: она ли спросила, или он сам рассказал, как это случилось: Иринка купала игрушки, не удержалась, упала в ванну и захлебнулась.

– Я побежала в квартиру Никитиных, – рассказала Шевелева следователю. – Дверь открыта, квартира пуста. В ванной – мертвая девочка. Ну, я кинулась за отцом Иринки…

А в это время не очень споро возвращавшийся от Шевелевой Сергей столкнулся в воротах дома со своей матерью, идущей домой после ночной смены.

– Мама, у нас горе. Ирина мыла игрушки и утонула. Сейчас меня опять обвинят...

Дойдя до этого "опять", взятого из показаний мачехи Сергея, Хазаров напомнил себе, что надо посмотреть пришедшее из областного города дело двухлетней давности.

Матери в тот момент было не до того, чтобы вникать в такие тонкости, как это "опять". Она вытащила девочку из ванны, сделала ей искусственное дыхание, потом с работы прибежал муж, следом приехала скорая помощь. Все было напрасно.

Вот тогда возник ужасный и бесполезный вопрос: “как?!”, словно отрицанием возможности “как” можно вернуть человека к жизни. Действительно – как? Ирина умела плавать. Даже если бы не умела – сама утонуть в ванне в девять лет не могла. В том случае, разумеется, если не ударилась, не разбила голову...

А ее вид подтверждал вероятность этого с какой-то даже избыточностью. Синяк под левым глазом, разбитые губы, ссадина на подбородке, синяк на левом бедре. Потом заметили, что и у Сергея две раны на тыльной стороне обеих запястий.

Легче было поверить в любой неправдоподобный несчастный случай, чем в это. Все знали, как брат любил сестру.

Мать догадалась первая: Сергей утопил Иринку!



(Продолж. след.)

 


Tags: беллетристика
Subscribe

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • ***

    Я не играю с жизнью, Может – она сама… Как утомленный лыжник – Просто схожу с ума. Каждым пропащим утром, Словно из…

  • ***

    Эти игры со мною, Лесбия, – Как ребенка с огнем и с лезвием… А ведь были желанья дружные И покровы совсем ненужные. И…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • ***

    Я не играю с жизнью, Может – она сама… Как утомленный лыжник – Просто схожу с ума. Каждым пропащим утром, Словно из…

  • ***

    Эти игры со мною, Лесбия, – Как ребенка с огнем и с лезвием… А ведь были желанья дружные И покровы совсем ненужные. И…