Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Поджигатель - 4


Когда он первый раз услышал, что некоторых мертвых сжигают, для него это было вроде откровения. Он всегда любил огонь. Увы, похороны превращались в яркий, но очень короткий спектакль. Души кукол, как и их тела, сливались с эфиром, – в отличие от тел его прежних кукол, которые были практически бессмертны. Впрочем, он редко вскрывал могилы, чтобы убедиться в этом.

…Эта идея родилась внезапно, как вспышка молнии: погребальный костер и мавзолей сразу. Он должен построить настоящее сооружение, в основе которого будет гроб, хрупкую, но красивую конструкцию, которую он сожжет, как бы она ни была прекрасна. Красота и смерть должны были слиться, чтобы вызвать слезы и растрогать его потерей, которую он не в силах предотвратить. Неутоленное желание обладания тем, чем обладать нельзя, вырывалось в желание уничтожить себя или сам объект желания.

Ради этой цели не жалко было ничего. Он испытывал небывалое возбуждение. Жизнь вдруг наполнилось смыслом, а когда человек что-то очень сильно хочет, всякие препятствия отступают. Впрочем, идея еще не отлилась в четкую форму.

Сперва он хотел поджечь гараж, где стоял мотоцикл отчима, который Сергей еще недавно так любил, мечтая скоро на нем поехать. Мотоцикл должен был заменить гроб. Мотоцикл было жалко. В этом и был весь смысл.

Гаражи шли вдоль реки сплошной серой стеной. Это было любимое место сбора шпаны, бомжей и, говорили, беглых зеков – и появляться тут было небезопасно. Даже огромные гаражные собаки боялись бегать здесь – ходили слухи, что из них делают шашлыки.

И тогда он вспомнил о даче: шесть остановок на автобусе и еще три километра пешком... Нет, сперва он и не думал ее поджигать. Хотел просто досадить чем-нибудь отчиму. Устроить разгром, поломать мебель. Украсть и спрятать его любимый инструмент. А то, что кто-нибудь увидел бы, что кто-то крутится около дачи, – в короткий зимний день было маловероятно.

 

Ключей от дачи у него, конечно, не было. Поэтому он разбил окно на веранде и влез внутрь. Он чувствовал себя завоевателем: хоть это и была его собственная дача, а все-таки не собственная. Он сделал недозволенное – и гордился этим. Отчим был у него в руках: захочет – сожжет, захочет – нет. Когда ты что-то сильно любишь – ты становишься уязвим. Вот он, Сергей, не любил ничего. Даже самого себя. Все, что он любил, или умерло, или не могло ему принадлежать. При этом он дрожал от одной мысли, что сделает это.

Зато теперь у него был собственный "штаб". Много дней каждый вечер после училища он ходил сюда, маленький и униженный, когда уже становилось совсем темно, в холодный дом, сидел во всей одежде, не смея затопить печь, любуясь на порнографические картинки, найденные по помойкам, не решаясь купить их, напечатанных в журналах, свободно продававшихся в ларьках, читал рассказики из желтейших газеток "про это". По старому кассетнику слушал "Гражданскую оборону", волной внезапного обожания захватившую город. А там уже и пора было возвращаться. Если бы у него был какой-нибудь близкий друг, которому он мог бы показать свое убежище. Сидеть с ним вместе, говорить, слушать "Оборону"… Но друга не было. Зато он мог свободно предаваться своему любимому пороку, любуясь на развешенные на кнопках по стенам картинки. Убогая дача в этот момент превращалась в роскошный бордель. 

Он знал, что все это "плохо", – все, что было приятно ему – все было "плохо", и никто не придумал ничего, что было бы приятно и "хорошо". И никто и не собирался думать об этом, – все эти уроды, тупицы и опасные ничтожества.

Однажды вечером сосед по дому сказал, что на их даче разбито окно. Отец обещал после работы сходить посмотреть. Сергей испугался, что он сразу догадается, кто проводит там время, а, главное, найдет картинки.

Не дожидаясь прихода отчима, он побежал в сторону дач. У него, конечно, было время выкинуть из дома свою "библиотеку" и картинки, спрятать их где-нибудь, хоть в сарае, но он почему-то думал тогда только о одном, убеждая себя, что лишь так можно скрыть преступление – усугубив его.

Он сел на пол, скрестив ноги, и поджог первую картинку. Когда она загорелась, он поджог от нее вторую. В образовавшийся костер положил третью… Он словно прощался с дорогими людьми: столь долго эти девушки доставляли ему радость, а теперь должны были навсегда исчезнуть.

Дом наполнился дымом и пеплом, на деревянном полу образовалось черное пятно. Вначале он успокоился, потом пришел в ярость от того, что у него отняли самое дорогое. Он словно потерял близких друзей. В гаснущее пламя он стал кидать старые журналы, что в прежнее благополучное время выписывали родители, но они плохо горели.

Сергей вылез на улицу. Уже давно он отлил из канистры в отцовском гараже немного бензина – и спрятал его в бутылке за сараем. Теперь он поспешно расплескал бензин по стене веранды и задеревеневшими пальцами попытался поджечь. Мороз стоял еще какой, спички не зажигались, бензин выветривался. А когда загорелся, горел как-то вяло, быстро выгорал – и все не брал дерево. Ему пришлось снова влезть в дом и притащить ворох старых газет. Но они были холодные и влажные и тоже почти не горели. Он кое-как поджог их и кинул в окно на веранду.

В сгустившихся сумерках он встретил быстро идущего по дороге из города отчима.

– Папа, я мимо шел, там что-то горит, – сказал он быстро, дрожа от страха.

Это, наконец, разгорелся огонь на веранде. Вдвоем с отцом они легко потушили его снегом и старым ковром. Отчим матерно ругался, не стесняясь Сергея, грозился найти и убить негодяя. На Сергея он не подумал. Уж очень охотно и старательно помогал Сергей тушить веранду. По кострищу на полу дачи решил, что тут поселились бомжи. Бомжей в городе было тогда пруд пруди, но Никитин-старший считал, что легко вычислит их, хотя бы по следам на снегу. Но к своему удивлению он не нашел иных следов, кроме их с Сергеем, что поставило его в тупик.

Поджог их дачи почти не вызвал интереса в городе. В отличие от интереса в доме. Отчим никак не мог понять, что делал Сергей рядом с дачами? Но и тут – поговорили и вроде забыли. Лишь иногда Сергей спохватывался: отчего же он молчит? Сергей как огня боялся выдать себя, молчал-молчал – и вдруг, когда отчим внезапно вспомнил о поджоге и с покорной злобой продолжил ломать голову, кто и зачем это сделал? – сознался с наглой и отчаянной решимостью...

Чего он хотел добиться? Чтобы его выдрали? Чтобы на него накричали? Чтобы его наказали, как когда-то за украденное кольцо? Покончить сразу с этим грузом, прежде, чем тайна откроется как-то сама собой? Но в глубине души он чувствовал, что хочет другого: посмотреть на изумление отчима! На его, может быть, даже, отчаяние. Не сдаст же он его в милицию? И что он, в конце концов, сможет с ним сделать? Его даже забавляло бессилие этого страшного человека, его пустая ярость, бессмысленное взывание к матери, сотрясающая стены ругань.

Его предупредили, ему погрозили, вытребовали у него слово – не повторять этого больше. Инцидент был исчерпан – за его неразрешимостью. Он добился своего: отчим стал глядеть на него со страхом. Сергей даже не ожидал такого результата. Это была внезапная победа, наполнившая его гордостью. Плохо было лишь то, что сестра смотрела на него с испугом: она ничего не могла понять.

Однажды он провожал ее из школы, что была всего в трех бараках от дома, и они зашли в небольшой, засыпанный грязным снегом двор, где стояли детские горки и качели, и тогда она спросила: зачем он это сделал? Он что-то бормотал, не в силах объяснить. Она взяла с него обещания больше этого не делать. Вообще не делать ничего плохого. Она хотела воспитывать его, а он хотел слушаться. Для нее это была глупая необъяснимая шалость любимого брата, за которую можно пожурить – с большим чувством превосходства. Вот ведь, большой, а не знает, что такое хорошо, а что такое плохо!

Этот поджог давал ему как бы алиби. К тому же он понял, что поджечь дом – вещь совершенно безопасная, потому что за все время, пока они тушили дом, никто так и не пришел – ни из города, ни с соседних участков. Да тут никого и не было. До города было далеко и оттуда не видно. И никакая машина, в том числе пожарная, не проехала бы через глубокий снег их находившегося в балке товарищества. Все дома были в его полной власти. Это было приятно. Понимая это, он даже не стремился немедленно продолжить начатое, а лишь присматривался и готовился. Задержка тоже была приятной.

Жечь, разрушать имущество его врагов, а врагами в городе он чувствовал всех – найти их уязвимые точки – и уколоть в них… Они казались сильными, но маленький мальчик Сережа легко положит их на лопатки.

На пробу он решил ограбить дом соседа, когда-то приятеля, а после одной ссоры – почти врага родителей. Теперь сосед любил покрикивать через забор из-за нескошенных одуванчиков, сухой травы, угрожающей пожаром, шума… "Да кто ж так сажает! – издевался он. – Да ничего у вас не взойдет!" Сам, впрочем, не сажал ничего и был горьким пьяницей.

На этот раз Сергей запасся основательнее. Купил бутылку растворителя для нитрокрасок, который лучше горит (в этом он уже разбирался), принес под курткой сухой бумаги. Главное, он надеялся найти тут что-нибудь для его грандиозных похоронных костров, его могил, где он раз за разом хоронил самое прекрасное для него.

К тому же, это уже будет не единичный случай, а, значит, и другие должны опасаться. Сергею хотелось стать героем скандала, не подвергаясь при этом никакой опасности.

По старой методе разбил стекло, предварительно отодрав гвоздодером лист фанеры, наивно прикрывавший окно. Тут его ждало разочарование: забирать в доме было решительно нечего. Его даже поразила убогость жилья, словно тут жили нищие. Все же прихватил всякие мелочи, вроде старого приемника, как выяснилось, сломанного – просто ради шума. По рассеянности забыл унести бутылку с растворителем.

Он ошибся: шума не было никакого. Никто про взлом и не узнал. Лишь ближе к лету, когда появился хозяин, соседи проведали про инцидент, но сам сосед отнесся к нему философски, то есть совершенно равнодушно, – и забил окно той же фанерой.

 

Той же весной он совершил еще пару набегов на крайние к лесу дачи, то есть входил в них попросту, как домой. Приключение потеряло остроту. Ограбления дач вызвали в городе некоторые пересуды, но не громкие.

Следующий случай представился лишь в мае. В поселке уже жили всякие старики, но этот дом был на окраине, и никто не услышал, как он влез в него. Зато теперь он не только ограбил дом, вынеся в лес в подготовленное место кое-какие вещи, но и хорошенько поджог его. При поджоге ощущения были полнее, чем даже когда он онанировал. Полнее даже, чем при хищении и созерцании золота! Оказывается – это так приятно, чувствовать себя преступником! А никем другим он никогда и не был…

И спокойно вернулся на свою дачу, где в то время жил с отчимом. Когда над поселком поднялось зарево – первый бросился тушить. Делал это едва не рискуя жизнью, так что даже часть дома удалось отстоять – и хозяйка, пожилая одинокая женщина, долго, со слезами на глазах благодарила его – и все не знала, чем бы его и его отца вознаградить.

Он уже давно понял, что он преступник, что у него есть тайна. С тех пор, как стал онанировать. Звание поджигателя и вора меняли лишь что-то количественно, не качественно. Он хотел, ничем не выдавая себя, играть со взрослыми в такую опасную игру. Словно подпольщик в захваченном фашистами городе.

Это забирало все душевные силы. И раньше далекий от душевного покоя, Сергей стал вспыльчивым и девически нервным: слезы то и дело лились из глаз. Родители мечтали бы приписать это переходному возрасту, но сами были во власти худших опасений. Сергей гадал: догадываются или не догадываются, а если да – почему не говорят с ним? Боятся? Боятся узнать правду. Он чувствовал, как забирает власть над ними. Ему даже хотелось поджечь очередной дом, придти и спросить: слышали, дом такого-то подожгли?.. И многозначительно посмотреть в глаза.

Отчим, впрочем, решился однажды спросить: не знает ли он, кто все это делает с дачами? Сергей, как ему казалось, нагло усмехнулся, еще более нагло помолчал и, наконец, снизошел ответить, что не знает. Он намеренно провоцировал подозрения, хотя родители могли решить, что он нарочно морочит их из злости. Он казался себе неуязвимым. Он действительно хотел тогда сжечь все дачи, просто ради спорта. И какая это была бы гекатомба злым подземным богам! Жаль, у него не было динамита – взорвать весь этот ненавистный город!

А утром он шел в училище. Ни с кем не говорил, ни с кем не дружил. Сокурсницы считали, что он эгоцентричен и склонен к самолюбованию. Ибо тогда он стал много думать о себе.

В торжественной обстановке он получил диплом. От работы отделяла лишь простая формальность в виде диспансеризации. И тут жизнь подложила еще одну свинью. Заключение врача гласило: вегетососудистая дистония по гипертоническому типу. Ему предложили есть меньше соли и больше проводить времени на воздухе, совершая пешие прогулки. С работой же надо повременить. Невропатолог, который его осматривал, никаких психических расстройств не выявил – это за год, как Сергея закатают на принудительное в дурдом!

Он продолжал жить дома. Делать ему было нечего. Мнение родителей о нем ничего уже не значило – он их победил, почти раздавил. У него вообще не было никаких желаний, может быть, только смотреть на сестру. Так зимой за стеклом растет зеленое растение.

Можно было б снова пойти учиться, но он уже не хотел. В армию он идти тоже не хотел, справедливо полагая, что там ему совсем не понравится. Впрочем, с его диагнозом, его, может, и не возьмут...

Своих денег у него не было, родители ему ничего не давали. Зато появился еще один повод совершать пешие прогулки в сторону дач. Он хотел скопить сколько-нибудь имущества, как когда-то хотел скопить "драгоценности" – перед тем как все это поджечь в великолепном аутодафе, и уйти из дома и больше не возвращаться. Себя он считал выброшенным из общества – и его воровство, его аутодафе были формой мести. А так же единственным способом существовать…

 

В декабре он решил перестать онанировать, да и лазить по дачам. Это казалось уже детским и дающим мало настоящего возбуждения. К тому же за домами стали следить.

Напоследок, однако, он решил совершить свое самое дерзкое и тоже последнее ограбление. Он выбрал лучший дом в их садоводческом товариществе, что уже никак не может остаться незамеченным. К тому же это был дом известного человека, знаменитого местного художника, жившего в Ебурге и даже в Москве. Его избалованные дети презирали Сергея, а сам хозяин, когда к нему приезжали друзья, включал музыку, которую, наверное, было слышно даже в городе, напивался и кричал громче всех. Но сам по себе был безобидным и странным.

У соседа был куча знакомых во всех органах местной власти, он жил широко, хлебосольно, хоть и не часто наведывался на свои два участка. А еще он прихватил кусок общей земли, окружил все высоченным забором, проложил до участка асфальтовую дорогу, единственную в товариществе. Когда вокруг была страшная бедность, он едва не каждые выходные устраивал шашлыки из целых свиней. Иномарки не помещались на участке и стояли на улице.

Для операции Сергей выбрал пасмурный метельный день, когда снег уже к ночи должен был скрыть все следы. Шел на нее с отчаянием, как на ампутацию загноившегося пальца. Накануне, уже узнав прогноз погоды, он не верил, что сможет сделать это. Не спал всю ночь. Но уж очень не любили этого сноба в городе, мечтая ему досадить, но никто не решался. Вот Сергей и будет героем.

Никто еще не знает, какой он смелый. Много раз он был на кладбище ночью – и ничего: совершенно не пугался. Лишь живые пугали его.

Дом был надежно защищен: двухметровый забор, окна первого этажа прикрывали железные ставни, второго этажа – решетки. На первый взгляд – попасть туда было совершенно невозможно. Но у Сергея уже давно имелся план. Забор перелез по глубокому снегу. С помощью лестницы отчима он влез на балкон, а оттуда, опять же с помощью лестницы – долез до чердачного окна, единственного ничем не прикрытого.

Разбил стекло гвоздодером, наклеив на него скотч. Протиснулся внутрь: его худоба очень помогла ему. Пол чердака заскрипел под ногами. Двигался будто в каком-то канале, утробе огромной рыбы, освещая себе путь лучом фонаря. Люк вниз был не заперт. Теперь это выглядело как настоящее ограбление, преступление. Но ему как-то не верилось. Для него самого тут было больше любопытства и зависти: ему давно хотелось узнать, как живут эти богатые люди? Снаружи дом был обложен кирпичом, изнутри по брусу обит лакированной вагоночкой, да так аккуратно, что даже шляпок гвоздей не было видно, лестница и балки покрашены темной морилкой, по стенам – картины в рамах, настоящие, такие он видел только в музее, пара незаконченных, как он решил, скульптур, какие-то фото, статуэточки, шторы на окнах, будто в городе. Мебель, которой в его семье никогда не было. Огромная кухня с таким оборудованием, назначения которого он даже не мог понять. В большой гостиной редкая вещь – камин, шкура на лакированном полу. Надо всем – здоровая старинная люстра.

Чем больше он углублялся в дом, тем больше терялся в нем. Снаружи казалось, что в нем два этажа, с чердаком – три, с подвалом – четыре. Но сколько в нем было на самом деле? В смутном свете фонаря он проваливался в комнаты и коридоры, как в дурном сне.

Наконец, он снова оказался в гостиной. Луч фонаря выхватил над камином потрясающую картину: белая тень плывет в лодке к темному острову, над которым высятся черные кипарисы…

Дом был красивый. Он походил на пирожное, а совсем не на их халупу, напоминающую большой сарай. Хозяин много надыбал денег, чтобы построить такой дом. И Сергей должен был его сжечь, это была бы настоящая жертва. Но грандиозность задуманного придавила его. Сергей просто забрал несколько вещей и ушел. То есть, забрал довольно много вещей, но все по мелочи, что протискивалось сквозь проем окна, даже несколько раз пришлось возвращаться. Что-то он спрятал в дальнем углу их сарая, от которого у него был ключ. Другое притащил в город и спрятал в их доме в подвале – до лучших времен.

Странно, хозяин не заколотил окно чердака толстыми досками, как ожидал Сергей, словно приглашая влезть в него вновь. Как будто он вообще не узнал, что произошло. Может, так и было, ибо зимой он никогда здесь не появлялся.

И Сергей решил рискнуть: залезть еще раз – и похитить ту картину над камином, которая, как он теперь знал, спасла этот дом, и которую он почему-то не решился взять в первый раз, соблазнившись мельхиоровыми вилками. А потом кинуть спичку.

Люк чердака снова был открыт. Вообще, казалось, что в доме с момента грабежа так никого и не было. Дом был в его распоряжении, как когда-то их дача. Он должен был исполнить свое предназначение, и сгореть, как ковчег мертвых…

И тут его схватили за ноги, и он полетел вниз. Потом он узнал, что попал в специально подготовленную засаду. Два человека, оказывается, уже несколько дней сидели, не выходя, в холодном нетопленном доме, ожидая прихода вора. И дождались. Один был сторож товарищества, мрачный мужик, бывший мент. Второй – его отчим…

Сергей был уверен, что отчим, давно обо всем догадавшись, выследил его и стукнул кому надо. И теперь подстерег и избил, свирепо и за дело. Хоть бил больше сторож. И никто не узнал.

Все случилось, как в кино. С залитым кровью лицом, едва живого, скорее от шока, чем от побоев, сторож приволок его в милицию. Никакой медицинской помощи ему не оказали, хотя врач, пожилой мужчина с щипцами и лампой, осмотрел его лицо.

– Нос сломан, но, кажется, без смещения. Сотрясение мозга наверняка. Зубы шатаются спереди, две штуки, надо бы вырвать. А, впрочем, может, и ничего…

Щелкнул замок, и его толкнули в камеру.

– Эй, парень, сигарет нету? – донеслось из темноты…

Сергей задрожал, словно попал в паутину к пауку. Бежать отсюда было некуда. Под свет тусклой лампочки не спеша вышел человек, с таким лицом, будто по нему долго ездили бульдозером. Наверное, пойманный бежавший зек. Таких тут было много, скрывавшихся в бывших штольнях.

– Да ты чо? Не бойся. Отху…ли? Первый раз, что ль? Сигарет нет? Садись сюда. Ну, чо глядишь, не съем я тебя.

Просидев около суток в одной камере с уголовником, Сергей в первый раз испытал эротический интерес к себе со стороны мужчины – и был потрясен этим. Он и сам почувствует любовь к этому ужасному, беззубому и дурно пахнущему человеку, поддержавшему его в этот страшный момент. Сергей схитрил, совершенно безотчетно: притворился маленьким испуганным мальчиком, просящим защиты большого и сильного. Собственно, он и был им. Но краем ума понимал, что и зачем делает. Но и уголовник понимал, чего тот хочет. И Сергею пришлось войти в роль, обеспечивающую ему безопасность. Женщина и подросток стояли почти на одной ступени, в зоне покровительства и особого интереса. На них не распространялись импульсы насилия. Он бессознательно чувствовал это. "Претвориться" женщиной было сродни мимикрии у некоторых насекомых, подражающих внешним признакам других, ядовитых или несъедобных.

Потом он несколько раз пробовал тот же прием в критических ситуациях на улицах Р. Это срабатывало: его сверстники не понимали, чего он от них хочет, в какую игру играет? Его поведение ставило их в тупик. Агрессия сменялась удивлением напополам с отвращением.

Сергея это устраивало. Его мало интересовало чужое мнение о себе. Его мнение о них тоже было невысокое.



(Продолж. след.) 



 


Tags: беллетристика
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments