Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Поджигатель - 5


***

 

– Марина, это же командировка!

– Мой отец мог бы позвонить, и тебя бы оставили, а послали кого-нибудь другого.

– Не надо! Это мое первое настоящее дело.

– А свадьба – второе? Или вообще не дело?

– Зачем ты так?

– А уехать в командировку накануне свадьбы… Это только ты мог такое придумать! Помнится, ты говорил, что будешь выполнять все мои желания. Другие уже после свадьбы отказываются от своих слов, но ты – оригинал: до. В конце концов, мне не важно, чем занимается мой муж, с голода я не помру, ты знаешь. Слышишь? Мне важно, как он относится ко мне. Именно я, а не какая-то работа должна быть для него самым важным.

– Так и есть. Знаешь, тут заканчивается время…

– Да плевать мне на это время! Осталось четыре дня, ничего не готово, и тебя нет! Первый раз слышу про свадьбу в отсутствии жениха. Можешь, пришлешь кого-нибудь вместо себя?

 

Уголовные дела в городе Р. не рассматривались. Заседания проходили в областном городе. Там же как правило проводилась и судмедэкспертиза. Хазаров договорился встретиться с Лебедевым, городским судмедэкспертом. Год назад он отправил Никитина в психиатрическую больницу. Так что знал он о нем не понаслышке.

Это был человек лет пятидесяти, седовлысоватый, с большим мясистым носом и миной скептического недоумения на лице. Вокруг рта глубокие складки, что выдавало веселый нрав.

– Ну, что, сыщик, обманул нас враг, а?

– Что вы хотите сказать?

– Ну, улизнул из дурдома и пошел людей мочить.

– В прошлом году это же вы ставили ему диагноз?

– Ну, знаете, тогда он только дачи жег.

– Зачем, по-вашему, он поджигал дачи?

– Революционный пироман, почему нет, ха-ха-ха! – врач рассмеялся, довольный шуткой.

– Вы серьезно?

– Ну, что я вам могу сказать? – Врач раскрыл лежащую перед ним папку. – У Никитина обнаружена органическая недостаточность головного мозга. Наверное, это наследственное. Родители, если мне память не изменяет, были алкоголики. Ну, мы установили склонность к сверхценным переживаниям в сочетании с аффективной неустойчивостью, нарушение критических способностей и патологическое формирование сексуального чувства в пубертатный период, и т.д., и т.п., целый букет. А вот предрасположенность к интеллектуальному развитию признана нормальной. И память хорошая.

 

– Проще говоря: он маньяк или нет?

– Нет.

– То есть, за свои действия отвечает?

– Полагаю, да. Что, вас, собственно, интересует?

– Вы отправили его в психиатрическую больницу…

– И если бы он оставался там, ничего бы не произошло.

– Да. Но что вам тогда показалось странным?

– Я уже плохо помню. Собственно, он просто был опасен. Притом несовершеннолетний.

– А вы знаете, что он играл в похороны? Все детство кукол хоронил? На кладбище постоянно ходил, чуть не ночевал там.

– Любил кладбище? Да, что-то припоминаю. Это как-то связано с чьей-то смертью?

– Бабушки. А что он одевался в женские платья, крал украшения и драгоценности? Ненавидел отчима и любил сестру? А потом ее убил.

– Это я, конечно, знаю.

– А что он просил парней его изнасиловать?

– Да? Нет, не знал. Дайте подумать…

Он постучал пальцами по столу.

– Понятна ненависть к отчиму. Ведь он даже не отец…

– Нами установлено, что, еще учась в ПТУ, он заготавливал обивку и покрывало для его гроба. И краску для его могилы. Так он, во всяком случае, говорит. Потому, якобы, и пер с дач.

Врач несколько раз кивнул.

– Я его спрашиваю, почему же ты прямо не убил отчима? А он говорит, что просто убить его – было бы слишком мягким наказанием.

– Вот так прям и сказал? Лихо! Ну и садюга! – врач удовлетворенно засмеялся.

– А что тот, собственно, делал? Ну, драл пасынка в детстве – за воровство и даже по мелочам. Но последний год Никитин провел в психбольнице за городом, где ему было, в общем, хорошо.

– Это он говорит? Ну, тогда ему повезло. Наши психбольницы, знаете ли… – Лебедев прервал себя, поняв, что начал говорить о чем-то не о том. – Вы говорите, что он любил сестру. А отчим мешал. Значит, он ревновал отчима к сестре. Мечтал, небось, чтоб отчим умер, и тогда сестра – его. Банальный дедушка Фрейд.

– Вы считаете? Признаться, мне эти вещи как-то все путают в голове.

– Сейчас я вам распутаю…

Он порылся у себя в столе.

– Вот тут у меня одна книжонка имеется любопытная, там есть глава про инцест. Вот, слушайте: "…подобные случаи известны истории: Амнон и Фамарь, Цезарь Борджиа и Лукреция, Маргарита Валуа и Карл IX..." Ну и дальше про то, что в древности это вообще, скорее всего, было нормой или священным ритуалом, потому что, как некоторые считают, то, что потом стало с религиозной точки зрения запретным, раньше было священным… Ну, ладно, это все заумь… Вот еще: древние боги постоянно любили своих сестер. Да, собственно, они же все были родственниками. Как и первые люди. Других же людей не было. Поэтому в древности инцест был, как видите, вполне оправдан… Простите, что загружаю вас.

– Но он же ее убил, а не вступил с ней в связь!

– А это, кстати, доказано? Может, он изнасиловал ее, а потом утопил. Или хотел изнасиловать, а она не далась, и он в ярости…

Следователь сидел ошарашенный. Такое ему и в голову не приходило.

– Помилуйте, я не утверждаю это! Тут ведь мог действовать собственный бессознательный запрет. От чего он мог перенести ненависть на сестру, чтобы замаскировать любовь, скажем. Он заменил жертву на сестру, которая воспринималась как эротический объект, садо-эротический объект. Насилие заменило секс, причем имело дополнительную мотивировку в качестве мести.

Лебедев встал и начал ходить по кабинету.

– Вот, что я вам скажу. Для психиатра тут почти все ясно. Жаль, я не понял это год назад! – Он еще покружил по кабинету, поглядел в окно, где во всю светило летнее солнце. На горизонте вырисовывались голубые горы. Вроде и не высокие, но как красиво! – У нашего, э-э, героя – эдипов комплекс, воровство на почве эдипового комплекса: уворованное ассоциируется со смер­тью отца-отчима, так как все эти вещи как бы предназначаются для его похорон. Отсюда же и пиромания. Такая, обратите внимание, цепочка: месть отцу – его смерть – обладание сестрой – эротический восторг, смещенный, но не подавленный. Он думал, что возбуждается от огня, а возбуждался от зашифрованного и вытесненного предвосхищения инцеста. И девальвация мужского, воровство украшений и ношение их – это попытка замаскировать в себе соперника отца, притвориться существом другого пола. Тут и ранимость, и возбудимость. И само убийство: когда жертва комплекса понимает, что не может обладать сестрой, он действует по известной формуле: “Так не доставайся же ты никому!”

– Получается, Никитин – садомазохист?

– И садизм и мазохизм – это только проявления. Чего? – комплекса неполноценности. Ощущения ущербности. Неудовлетворенного либидо.

– Но почему тогда не взглянуть иначе? – Хазаров тоже встал, снова сел, вспомнив, где находится, и чего-то испугавшись. – Вот, все говорят: любил сестру! Но себя-то он любил больше. И он захотел занять место сестры. Ведь ему не хватало любви, – и жизнь не предоставляла случая доказать, какой он хороший, что имеет право на нее. И тогда он эти случаи организует. Он добивается симпатий на похоронах: тогда детские игры в похороны – имитация собственных похорон с распространенным укором всем: “вот умру, тогда пожалеете!..”. Он добивается симпатий на пожарах: тогда поджоги приобретают новый смысл. Он крадет золото, повышая, как он считает, себе цену: тогда и воровство приобретает новый смысл. И ничего не добившись – убивает сестру: ну, теперь уж вам придется меня полюбить! Ведь у вас никого не осталось...

С Хазарова тек пот от смелости собственной версии. Врач улыбнулся.

– Фрейдизм, я вижу, вас не устраивает. Почему бы, в таком случае, не предположить, что Никитин стал преступником не потому, что был самый дурной и бесчувственный, а потому, что был самый ранимый?.. И ему больше всех не хватало любви?

Врач мечтательно задумался, словно пробовал на вкус новую мысль, и сел.

– В общем, вся эта психология – палка о двух концах.  Никто ничего вам тут точно не скажет.

– А мне, признаться, не дает покоя это его игра в похороны. Может быть, цель убийства – любовь к мертвым? Мертвая сестра, возможно, ему дороже живой.

– Не думаю. Скорее, он еще раз хотел пережить муку от потери самого дорого, как в детстве.

– Зачем?

Врач пожал плечами. Какое-то время он сидел задумчиво, глядя на стол и свою ручку, которою бессознательно крутил в пальцах.

– Знаете, что там было? Я вам расскажу. Не смерть отчима нужна была ему, а смерть его дочери. Понятно, он хотел ударить по самому больному. По самому любимому. Но ведь и по самому любимому для себя! Он уничтожил любимый объект, удовлетворив любовь через его разрушение. Он достиг двойной, если не тройной цели: насладился местью, насладился любовью, насладился разрушением любви. Это как и с поджогами, когда он первый кидался тушить. Тогда это меня, признаться, не насторожило, хотя и удивило. Он совершает преступление, но так, чтобы доставить и себе боль тоже. Чтобы мучиться чуть ли не больше, чем тот, кого он хочет наказать. И тем как бы получить себе прощение. Потому что он все еще хочет быть хорошим.

– Ничего себе хорошим!

– Вот-вот! – и врач издевательски засмеялся. – Человек – существо несчастное. То, что все животные делают свободно, человеку все это запрещено. А ведь человек – точно такое же животное, просто с надстройкой из рефлексии и запретов. Физиологически и психически он организован очень грубо.

Хазаров вспомнил Марину, такую дерзкую и умную – и ему стало обидно. Врач был совсем как майор Остапенко из Р.: тот тоже имел невысокое мнение о человеке.

– Вы говорите, словно вы инопланетянин и к людям никакого отношения не имеете, – буркнул он под нос.

Врач опять засмеялся.

– Напротив, имею, и потому знаю, о чем говорю. Я скорее удивлен, что с таким багажом – не каждый из нас преступник, не каждый насилует мать или сестер и убивает отца.

– Знаете, мне никогда не хотелось насиловать мать и убивать отца.

– Да и мне тоже. А по теории – должно хотеться!

– Правда?.. Ну ладно, спасибо за консультацию.

– Всего хорошего, извините, если расстроил вас. Надеюсь, то, что я вам наговорил, как-нибудь вам пригодится.

– Еще как… Я же вызову вас как эксперта на суд… – И Хазаров закрыл дверь.

 

***

 

Больница была одноэтажная, из двух корпусов-бараков старой постройки. В одном бараке было женское отделение, в другом мужское. На окнах решетки, как в тюрьме. Между корпусами – большой запущенный и огороженный сад.

Сперва Сергей страшно перепугался: еще никогда он не жил один, да еще в таком месте, где неделями нельзя было никуда выходить из палаты, кроме как в туалет, среди взрослых людей, многие из которых своим видом приводили его в ужас. Хорошо, что он не знал, что в больницу он попал с предписанием строго надзора над ним.

Мать посещала его раз в неделю, привозила продукты, оставляла их в холле для посетителей на специальном столе для передач, где их проверяла нянечка. Сергей знал, с едой в их семье было не густо. Но в больнице их кормили вообще из рук вон плохо. Он все время ходил голодный и первый месяц мечтал только об одном – поесть.

 Однажды мать приехала с Иринкой, соскучившейся по брату. Этого он уже не мог вынести. Он стал умолять мать забрать его отсюда, обещал, что будет вести себя идеально, устроится на работу, уедет учиться в Екатеринбург! Мать была склонна доверять врачам, обещавшим отпустить его, как только они увидят положительные изменения в его характере.

И Сергей решил демонстрировать эти положительные изменения изо всех сил.

Строгий надзор продолжался не долго. Социально опасно пациент никак себя не проявлял. Напротив, был вежлив, за все благодарил, охотно пил лекарства, ходил на процедуры и трудотерапию, убирал листья в саду, а потом еще старался как-нибудь услужить персоналу, что-нибудь помыть, перестелить постели, принести еду – сделать за них любую работу. Он чувствовал ежесекундное желание чем-то занять себя. Частично из-за действия лекарств, которые он здесь принимал, частично – чтобы меньше думать про свое положение. Хуже всего было просто лежать на койке – и ничего не делать. Время стояло неподвижно, как горы вокруг, и тогда он начинал грезить о свободе, которая в ближайшее время ему не светила. Он смотрел в глаза главврачу, Юрию Петровичу, с преданностью и любовью, пытаясь внушить, каким хорошим, нежным и послушным он стал. Вкрадчивым голосом выспрашивал у него, как у оракула, про свое состояние, стало ли оно лучше, что еще ему надо сделать, чтобы совсем выздороветь? Он словно раскаивался, что заболел и доставляет врачам хлопоты. Он никогда не настаивал, что он нормальный и что его держат здесь зря – он знал, что это злит врачей больше всего. Напротив, он всячески показывал, что считает врачей умными и опытными, что лишь им видно, болен человек или нет, и что лишь они могут помочь ему стать нормальным. Хотя в том, что он нормальный – он не сомневался.

Довольно быстро он смог всех расположить к себе. Санитары даже брали его с собой в город за нужными для больницы вещами, за газетами и сигаретами, которые просили у них больные – этого социально опасного! Теперь он был больной "на доверии" и очень этим гордился. Его положение давало и дополнительное преимущество: с кухни ему теперь доставались оставшиеся крохи еды, которые персонал обычно делил между собой, а в ларьке в городе он мог что-то купить для себя на передаваемые матерью деньги. О побеге он никогда не думал. Куда бежать? Родители немедленно сдали бы его обратно. Родственников в других городах у него не было, он даже никогда не был в тех городах.

Нет, он хотел убедить и врачей и родителей, что стал совершенно другим, что он больше никому не доставит хлопот. Он и сам был уверен в этом. В письмах домой он уже не просил забрать его, понимая, что это ничего не изменит, но, напротив, говорил, что ему в больнице хорошо, он ни на что не жалуется, врачи и санитары относятся к нему нормально, считают, что его состояние идет на поправку. Ничего, в общем, ему не нужно, пусть они не волнуются. Это очень радовало родителей. А он теперь хотел всех радовать.

Видя положительные перемены, ему стали прописывать меньше лекарств, отчего он почувствовал больше сил. У него опять появились желания, свойственные этому возрасту. Здесь в больнице ему исполнилось восемнадцать.

О женщинах, особенно первое время, он совершенно не думал. Он видел их только в саду, где они собирали листья и сажали цветы, и на трудотерапии. Они были старые или заторможенные, одетые в одинаковые страшные больничные халаты. Они пугали его, как ведьмы.

 

Нельзя сказать, что и в больнице он был, по обыкновению, совершенно один. Тут это было практически невозможно. Малый коллектив палаты был целиком втянут в бесконечное хождение-общение, пересуды, споры и ссоры. Люди маялись от ничегонеделания, и всех развлечений был лишь телевизор в строго отведенное время, да газеты. Ну, и прогулки в саду.

У окна в углу на лучшей койке лежал человек по имени Виктор, парень за тридцать, который здесь лечился, по его словам, от алкоголизма. Сергей и правда видел, как несколько раз по ночам Виктор выпивал с ночным санитаром Колей и сторожем-татарином Муратом.

Виктор один из всей палаты сохранил веселость и общительность, несмотря на все лекарства и долгое заточение. Он много читал, убивая время, а когда оно не убивалось – шел курить или болтать с наиболее вменяемыми из соседей. Однажды он подошел к Сергею, сел на койку и начал спрашивать о его жизни, будто ему это было очень интересно. Сергея это удивило и тронуло. Терпеливо выслушав чужую скучную историю, Виктор, словно для сравнения, вытащил, как фокусник, целую гирлянду своих собственных, веселых и ярких. У него была богатая жизнь, он бывал в разных городах, занимался множеством вещей. Рассказов у него было море. Он уверял, что поет и хорошо играет на гитаре, сочиняет стихи – и читал их Сергею вслух. Сергею, ничего не смыслившему в поэзии, они очень нравились. Он удивлялся, какой Виктор образованный и открытый человек. Он таких еще не встречал.

Сергей тоже рассказал ему кое-что. Не сразу, как-то ночью, когда уже все спали, а Виктор вдруг подошел и тихо сел на его кровать. Виктор доходил до конца света. И Сергей тоже. И он вдруг рассказал то, что не рассказывал никому: про страну мертвых.

– Ведь между живыми и мертвыми почти нет разницы, – поведал Сергей.

– Что-что? – не понял Виктор.

– Я много раз там был. У меня даже есть там друзья…

– И… что там – в этой стране?

– Там все, как здесь, – охотно объяснил Сергей, сверкая глазами из темноты. – И там боятся живых, как мы боимся мертвых.

– Мертвых? Это призраков что ли?

– Мы там, для них, такие же призраки.

– Откуда ты знаешь?

Сергей пожал плечами.

– У меня бывают сны.

– У всех бывают сны. Вот мне намедни Ельцин приснился, что меня с ним знакомят. И он, выслушав меня, предложил мне управлять страной, ха-ха!

– А мне бабка снится мертвая. И другие мертвые.

– Не весело.

– Почему? Мертвые живы в своих могилах.

– Чего?!

Сергей молчал.

– Некрофил ты, братец, – усмехнулся Виктор.

– Кто?

– У доктора спроси.

Виктор встал и сделал круг по палате.

– Ух, курить хочется! Раззадорил ты меня! Может, ты их видишь?

– Кого?

– Ну, мертвых своих?

– Нет, слышу иногда.

– Слышишь?

– Когда листва шуршит во дворе.

– Ты врачу это рассказывал?

– Нет.

– Не рассказывай. Вечная койка.

– А что это такое?

– Ты и этого не знаешь?..

 

Помимо вываливания всяких сведений, Виктор пытался приохотить Сергея к чтению, но у Сергея ничего не получалось: стоило ему начать читать, он почему-то приходил в нервное возбуждение, строчки прыгали в глазах, прочитанное теряло всякий смысл – и он бежал к санитару или нянечке просить какую-нибудь работу.

Виктор дивился этой его страсти к бессмысленному труду, но ничего поделать с ним не мог.

 

Как положено, главврач Юрий Петрович Захарин старался ежедневно совершать обход больных, расспрашивал их о состоянии, прописывал новые лекарства. Не всегда это удавалось. Часто он просто отсутствовал в больнице. Он был нормальный врач, не садист, но многие вещи отвлекали его от работы. У больницы была куча проблем – с ремонтом, с деньгами, самыми необходимыми вещами: от простыней до пищи для больных. Это требовало от него постоянных разъездов и досадливой суеты.

Вернувшись из очередного бессмысленного марафона по кабинетам городских и областных чиновников, он вызывал некоторых больных в свой кабинет и задавал им разные общие вопросы: о жизни, привычках, настроениях, страхах, отношениях с родственниками, болезнях, которыми когда-то пациенты болели – и т.д. Удовлетворив свое "любопытство", он начинал интересоваться вещами более частного свойства, иногда совсем "интимными". У Сергея, например, он спросил, занимается ли он онанизмом?

Сергей покраснел и ответил "нет". Врач призвал его быть откровенным, это, мол, очень важно. Врач же никому не расскажет, напротив, он сможет помочь Сергею разрешить какие-то его проблемы. Но Сергей и на это не поддался.

Тогда Юрий Петрович доверительно сообщил, что этого не надо стесняться, ничего особенного страшного и стыдного в этом нет, большинство юношей это делают. Половое созревание уже произошло, а половой инстинкт не имеет объекта для удовлетворения. Иногда это удовлетворение откладывается на много лет. И от этого бывают разные психические болезни. Или немотивированные поступки.

И он внимательно посмотрел Сергею в глаза.

Сергей вынужден был сознаться, что раньше делал это, теперь ему очень стыдно. Врач повторил, что стыдиться тут нечего, это естественное стремление в его возрасте, только не надо злоупотреблять, чтобы не нанести вреда своему здоровью.

– И что вы представляете, когда делаете это? – спросил любопытный врач.

Сергей не нашел, что сказать.

– Ну, что-то вы представляете, воображаете? Ну, что занимаетесь любовью с кем-нибудь, например?

Сергей кивнул.

– С женщиной?

Сергей снова кивнул.

– А с мужчиной?

– Иногда.

Врач оживился.

– А с кем чаще, с мужчиной или с женщиной?

Сергей некоторое время думал.

– Наверное, с мужчиной.

Врач что-то записал в лежащие перед ним бумажки и отпустил Сергея. Наверное, он что-то понял про него. Между тем, Сергей сказал ему не все. Когда он занимался этим – он не то чтобы представлял мужчин, к которым испытывал желание, а представлял некоего молодого человека, который ласкает Сергея. Что это не он делает, Сергей, а кто-то другой. Это кто-то другой его так любит. Сергей же здесь ни при чем. Сергей хороший.

Виктор ждал его в коридоре. Его очень интересовало, о чем спрашивал его врач? Сергей ответил неопределенно.

– А спрашивал, любишь ли ты мужиков?

– Спрашивал.

– Он всех спрашивает. У него такой пункт. Сам, небось, любит. – И засмеялся. – И что ты ему сказал?

– Да ничего, – соврал Сергей.

Виктор похлопал его по плечу и понимающе посмотрел в глаза.



(Продолж. след.)
Tags: беллетристика
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…