Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Поджигатель - 6



***

 

При всем своем рвении, следователь Хазаров так и не съездил в больницу, где теперешний убийца провел год. Он ограничился тем, что вызвал главврача Захарина к себе и некоторое время расспрашивал его о личности и поведении Никитина. Ничего особенно любопытного врач ему не поведал, кроме, по мнению Захарина, красноречивого факта, что, онанируя, Никитин представлял в уме чаще мужчин, чем женщин.

Следователь уже так перегрузил себя всякими странностями Никитина, что просто махнул рукой.

Зато он спросил главврача: во сколько – по времени – он отпустил Никитина?

Врач свою роль категорически отрицал: он не отпускал Никитина, тот просто сбежал. Неумолимый Хазаров предложил провести очную ставку.

– Выходит, бред умалишенного и убийцы для вас убедительнее моего слова? – впал в амбицию главврач.

– Хорошо, положим, он врет. Тогда откуда у него оказалась гражданская одежда, его собственная? Не скажете же вы, что ему из дому привезли! Вы хотите, чтобы я опросил персонал, сторожа, кладовщика – кто у вас там заведует одеждой? Кстати, дача ложных показаний карается по закону, вам это известно?

Захарин сидел испуганный и потный.

– Знаете, сколько у меня проблем? Вы вообразить не можете! Во все не вникнешь.

– Например, чем занимаются больные и персонал по ночам? – вставил следователь. Он не испытывал к врачу никакой симпатии.

Врач смотрел на него вопросительно, словно не понимая.

– Я прервал вас, продолжайте.

– Он мне показал письмо от отца, – сказал врач потеряно, – что надо ему поехать, что что-то там случилось. Конечно, я не имел права этого делать – отпускать больного, тем более одного. Но у нас все так ему доверяли!

– Вы помните диагноз, с которым Никитина к вам направили? "Социально опасный".

Главврач развел руками.

– Я сам его смотрел, много раз, беседовал с ним. Мне показалось, что диагноз необоснован.

– А что вы теперь думаете? – издевательски спросил Хазаров. Будущее Захарина в качестве начальника учреждения виделось ему не радужным.

 

 

***

 

День за днем Виктор все более одаривал Сергея своим вниманием. Сергей не мог понять, чем он так интересен Виктору? Тот явно выделял его из всех, хвалил его ум. Что бы ни утверждал Сергей, когда он осмеливался на это, Виктор обязательно соглашался и наговаривал еще с три короба в том же духе. Никогда раньше Сергей не воображал, что у него такой хороший врожденный вкус, такие ясные мысли, что он все так правильно понимает. Он-то всегда думал наоборот. Он видел, что Виктору скучно и одиноко здесь, вот он и ищет чьей-то компании, даже такой ничтожной, как его.

– Ты просто не ценишь себя, – говорил ему Виктор, будто читая его мысли. – От этого все твои проблемы. Тебя, наверное, мало любили.

И он доверительно и нежно брал Сергея за руку или клал свою ему на колено, словно утешая.

Никогда еще у Сергея не было такого друга, никто никогда так к нему не относился. Все эти рассказы, сведения, которыми легко делился Виктор, очень обогащали его. Общаться с Виктором стало новой его потребностью, едва не страстью.

Однажды в душе Виктор подошел к нему и предложил помыть спину. Сергею это совершенно было не нужно, но он боялся отказать другу. В следующий раз Виктор стал делать это уже как само собой разумеющееся. В ответ Сергей тоже стал мыть спину Виктору. В этом было что-то, Сергей не мог назвать, братское что-то, что-то нежное и хорошее. А однажды, когда в душе никого уже не было, Виктор предложил Сергею помыть его целиком. Сергей сказал, что уже помылся, но Виктор возразил, что помоет его гораздо лучше. Он мыл его как мама, часто глядя в глаза и ласково улыбаясь. Сергей был совершенно растерян.

– А теперь закрой глаза и не смотри, – сказал Виктор.

– Зачем?

– Закрой, тебе будет приятно. Поверь мне. Только не смотри.

Сергей не понимал, что тот от него хочет, но послушно закрыл глаза. И был страшно поражен тем, что случилось дальше. Он, конечно, слышал о таких вещах, но как-то не верил, что это бывает на самом деле. Нет, ему не было особенно приятно, к тому же он все боялся, что в душевую кто-нибудь войдет и увидит. Но никто не вошел. Все же он был страшно смущен и поражен.

– Э, да у тебя еще никогда не было бабы! – с усмешкой сказал Виктор и похлопал его по плечу.

Как он догадался? Виктор был сама любовь:

– Это будет наша тайна, – прошептал ему на ухо Виктор и погладил бугор у себя между ног.

Сергей почувствовал себя маленьким, под защитой старшего брата, которого у него никогда не было, надежно окруженным любовью, чего у него тоже никогда не было.

Теперь каждый раз, когда они ходили в душ, Виктор проделывал с Сергеем эти вещи. И никто никогда в душе не появлялся. Сергей понял, что Виктор как-то договаривается с санитаром, обеспечивающим им безопасность.

Однажды Виктор захотел большего: чтобы то же сделал ему Сергей. Но Сергей отказался. Сам подвергать себя этим вещам он еще был готов, но не мог сделать это для Виктора даже из благодарности.

Виктор вроде не обиделся, однако, повторил просьбу и в следующий раз. А потом перестал просить, будто ничего никогда и не было. И подходить к нему душе перестал. Вообще, стал меньше обращать на него внимания. На некоторое время он демонстративно отдалил его от себя, как бы наказывая за то, что тот вел себя не как друг. Сергей очень тяжело переживал это отдаление, ведь у него не было здесь больше никого, с кем ему было хорошо. Он готов был как-то загладить вину. Несколько раз и Виктор вроде делал шаги навстречу и однажды предложил присоединиться к нему и его "друзьям" в ночном возлиянии водкой – на разборочном столике в холле. Но Сергей испугался последствий. Он понимал, что общение с Виктором, при всей его сладости, ничем хорошим ему не грозит. Виктор был слишком неуправляем и дерзок. Его поступки могли далеко зайти. На все ему было, по большому счету, насрать. Он мог легко пойти на конфликт с администрацией – и утащить в этот конфликт и Сергея. А ему это было совсем не нужно.

После этого случая и нескольких других, так или иначе отклоненных Сергеем предложений, отношение к нему Виктора заметно изменилось. Он стал бросать ядовитые замечания, передразнивать его слова, смяться над его послушанием, его трусостью. То, что недавно было хорошо – стало вдруг плохо. Особенно раздражало Виктора желание Сергея не проводить время среди таких достойных людей, как он сам, а бегать за санитарами, выпрашивая работу.

– Ты просто шестерка и подлиза! – однажды бросил он при всех, с оправданным расчетом на дружный смех.

От неожиданной обиды у Сергея навернулись слезы. Виктор же такой справедливый, он же все понимает – зачем он так?!..

Карьера Виктора в больнице оборвалась внезапно, как Сергей и предчувствовал. Очередная пьянка с санитаром и сторожем закончилась дракой. Санитар Коля был уволен, а Виктор выписан.

Он зашел в палату, веселый, в гражданском платье, со всеми сердечно попрощался, пожелал всего хорошего. Последним он подошел к Сергею – и поцеловал его в губы.

– Дурачок, – сказал он ему тихо, – я же тебя любил… Не поминай лихом.

 

Галя, новая ночная медсестра, попала в больницу по распределению, сразу после училища. В первые дни она боялась больных больше, чем они ее. И помощь, которую ей сразу предложил Сергей, приняла с благодарностью. Сперва он совершенно добровольно следил за больными, сообщая ей, если что-то с кем-то случалось, кто-то нарушает дисциплину, совершает что-то запретное, помогал ей сделать впавшему в буйство укол. Она даже могла спокойно спать в ординаторской, потому что он неотлучно сидел на своей вахте. Больных его усердие раздражало, к прозвищу "шестерка", данному ему Виктором, прибавилось "стукач", но ему было наплевать. К тому же Галя нравилась ему – своей простотой, отсутствием высокомерия и дистанции, которую устанавливал весь персонал больницы между собой и больными. Даже нянечки, старые толстые кикиморы, безмозглые и грубые, стояли в больничной иерархии гораздо выше, чем любой из больных, например, такая выдающаяся личность, как Виктор.

Сергей с нетерпением ждал ее смен, когда он может быть как-то полезен в таком серьезном деле, как медицина. Тогда он чувствовал себя не просто больным, а как бы на переходной стадии между пациентами и врачами. Он напяливал себе на голову ее белый колпак и садился в дверях палаты. В шутку она прозвала его "старший больной". Ни у кого другого в больнице такого положения не было – и он этим гордился. Он же сам создал его, своими руками. В том числе и тем, что не поддался на соблазны, исходящие от великолепного Виктора. Он даже подумывал, не поступить ли ему после больницы на какие-нибудь медицинские курсы? Работа была ему уже знакома и, в общем, нравилась.

Даже вид мертвых, приводивший Галю в ужас, не пугал его. При больнице в подвале был небольшой морг, и он не без интереса посетил его. Галя удивлялась его бесчувственности, но он считал, что это совсем другое. Мертвые были ему как друзья. Они не могли обидеть его, наоборот, все могли обидеть их. С другой стороны, они уже отделались от всего земного и как бы стали лучше. Они лежали спокойные, нетленные, и он им даже слегка завидовал. Живые были грязны, шумны, опасны, они ничего не понимали в Сергее. Всех их хотелось убить. Кроме сестры Иринки, матери и Гали. И, может быть, Виктора. Он сожалел о мертвых, как мог бы сожалеть о себе-мертвом, и даже почти любил их. Он представлял, как начнут любить его, если он умрет, и на глаза наворачивались слезы. Тогда все поймут, какой он хороший. Впрочем, убивать себя, как он мечтал еще недавно, он уже не хотел. Напротив, он стал мечтать о каком-то будущем, которое начнется, когда он выйдет на свободу, как бы отмытый от всех своих грехов. Ибо больницу он понимал как наказание и хотел до конца его выдержать.

Но этим надеждам не суждено было сбыться.

Всему виной была все та же Галя. Вернее, ее чувство к нему. Сперва она принимала его за мальчика, очень странного и милого мальчика, которому надо покровительствовать, хоть он и избегал этого. Скорее, он сам хотел покровительствовать ей. Он сильно отличался от остальных больных. На фоне безмозглых, ходящих под себя страшных стариков и старух, он был светлым пятном. К тому он сам готов был помогать ей мыть этих стариков, перестилать им постели. Ей хотелось как-то отблагодарить его.

Она и так разрешала ему то, что другим больным строго запрещалось: не спать по ночам, дежурить как санитар у дверей палат, мыть по ночам пол – и спать днем. Однажды он попросил отвести его в душ. Сергей очень любил чистоту, а душ успокаивал его, словно заливал всегда пылавший в нем огонь. К тому же он ассоциировался со светлыми днями дружбы с Виктором.

– Так ведь горячей воды, наверное, нет, – сказала Галя.

– Все равно, лишь бы не ледяная.

Ему очень приятно было мыться здесь одному, это тоже напоминало об его особом статусе.

Она не отказывала себе присутствовать при этом, как бы по инструкции, но на самом деле ей нравилось смотреть на его тело, еще совсем мальчишеское. В ней тогда просыпалось что-то материнское: хотелось сделать ему хорошо. В другой раз она предложила, что сама помоет его. Он согласился. В третий раз он предложил, чтобы она разделась тоже.

И тогда у них произошло то, о чем он много лет в тайне мечтал и чего на самом деле ужасно боялся. Он первый раз был с женщиной, и был этим потрясен. Он даже расплакался, словно сделал что-то плохое. Она успокаивала его и побыстрее отвела в палату. Она боялась, что нанесла его психике травму, и ее обвинят и навсегда лишат работы. Травма и правда была: в первую ночь он даже хотел вскрыть себе вены, только не нашел чем. В дикой истерике пилил их под простыней карандашом, пока Галя не вколола ему успокаивающий укол. Но врачам ничего не сказал. Хотя несколько следующих ночей не выходил из палаты. Ему казалось, что он что-то безвозвратно потерял и уже никогда не отмоется от своих грехов.

Галя не понимала, что с ним происходит. Она приходила по ночам и просила объяснить. Но он молчал или говорил, что все в порядке. Она спрашивала, не хочет ли он еще помыться, она не будет ничего делать, даже совсем уйдет, но он отказывался. Он дал себе слово больше не делать этого. Пусть это будет единственная ошибка, которую он как-нибудь загладит в будущем.

Но через несколько дней он успокоился и попросил снова отвести его в душ. И в этот раз повторилось все то же самое. Он опять остался разочарован, и еще в большем отчаянии, что не удержался, опять сделал это. Более того, он втайне возненавидел Галю, хоть никак не показывал ей этого.

Он понял, что боится этой взрослой, как ему казалось, женщины, ее тела, ее волос, ее запаха, который был слишком резок, как у некоторых цветов. В момент соития ему казалось, что она высасывала его, и он становился пустым. Жизнь будто уходила из него, он был просто шкуркой, оболочкой, без мозга, души, желаний. Он будто умирал, но не спокойный и чистый, а с оскверненным телом и украденной душой.

Он чувствовал, что уже не может верить ей. Присутствие Гали его тяготило.

 

Начался май, снег давно растаял, из земли полезли мягкие иголки травы, на деревьях проступило что-то ярко-зеленое, заполнившее собой пространство. Он вдруг подумал, что никогда не видел весны, никогда не обращал внимания, как она наступает, с чего начинается, как пахнет. Он ощутил, как долго находится здесь и первый раз за много месяцев опять изо всех сил захотел вернуться домой. Мать давно не навещала его, и он не получал от Иринки писем. Даже с восемнадцатилетием она поздравила его в письме. Может, она больна? Может, что-нибудь случилось? С Иринкой? Они молчат, не тревожат его. Или они его забыли, отказались от него? Как об этом узнать – иначе, чем внезапно нагрянуть домой? Но он даже не стал заикаться об этом Юрию Петровичу. Так он мог все испортить. Он же не хотел сбежать, хотя это было проще простого, например, во время очередной поездки в город с медбратом. Он ценил доверие, которое с таким трудом завоевал в больнице. Не полную свободу он хотел получить, он хотел просто несколько дней отпуска что ли.

Ночью он пришел на пост к Гале и рассказал ей все: что хочет на несколько дней домой, но так его не отпустят. Может, она напишет письмо, будто от его родителей?..

Текст письма он придумал совершенно неожиданный: мол, сестра его, Ирина, тяжело больна, и пока она еще жива, он, то бишь отец, просит руководство больницы отпустить его – навестить сестру. Сергей действительно волновался, что с Иринкой что-то случилось.

Утром 16 мая он показал главврачу якобы полученное от отца письмо. И добросердечный врач, не проверив, не позвонив домой (впрочем, телефона в доме не было) – через три дня отпустил Сергея, всего на один день, чтобы он завтра же вернулся, взяв с него слово пить прописанные таблетки.

Никогда еще Сергей не чувствовал себя таким сильным и счастливым. Он обманул их – этих разумных и опытных! Он был на свободе и мог делать все! Никто не хватится его. Они считали его неопасным и смирным. Но кто знал, что творится у него в душе, какое чудовище вызрело под покровом полудетского личика? Впрочем, никакого такого чудовища он у себя в душе не замечал. И ехал он домой на областном автобусе действительно будто бы просто так – повидаться.

 

***

 

Соседка Тимофеева, которая сообщила, что слышала, как Никитин когда-то просил двоих ребят себя изнасиловать – иной информации дать следователю не могла. Сам же Никитин уверял, что никаких гомосексуальных связей у него никогда не было. И изнасиловать себя никого не просил. Хазарову ничего не оставалось, как закрыть эту скользкую тему.

Более того, не съездив в больницу, он, естественно, не выяснил, как далеко от города она находится и за сколько можно добраться от нее до дома? Он вполне принял на веру, что прямо из больницы Никитин приехал домой, как сказано в протоколе – в девять вечера. Удивительно, но никто не поднимал вопроса, делал ли что-нибудь Никитин между уходом из больницы и появлением дома, словно это было совершенно не важно.

Между тем было странно, что, если врач отпустил его из больницы утром, то дома Никитин оказался только в девять вечера.



(Продолж. след.) 


 


Tags: беллетристика
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Выбор

    У интересных людей вся жизнь – череда выборов и экспериментов. Эти выборы и эксперименты спорны и порой небезопасны. Человек усложняет план…

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Выбор

    У интересных людей вся жизнь – череда выборов и экспериментов. Эти выборы и эксперименты спорны и порой небезопасны. Человек усложняет план…

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…