Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Поджигатель - 7 (последняя)


А Сергей и правда не пошел прямо домой. Он хотел встретить Иринку у школы и проводить до дома. Он представлял себе, как она удивится и обрадуется. Они же ничего не знают! Такой вот сюрприз! Пусть поймут, что и психиатрическая больница для него не преграда. Они не хотели его забирать? – ну, так он сам ушел. Не совсем еще, но, в общем, он сам себе хозяин. Он улыбался от этих мыслей.

Особенно ему приятно было удивить отчима. Небось, разозлится, занервничает. Совсем ведь не ожидал увидеть. Да и не хотел. За год ни разу не навестил.

Сойдя на остановке, он купил в ларьке сигареты. Раньше он не курил, но в больнице от нечего делать пристрастился. За год он совершенно отвык от города и свободы, и отрешенно курил на лавочке, просто рассматривая машины и людей. Их перемещения казались ему загадочными и бессмысленными. В этом было что-то смешное. Удивительным было и то, что за ним нет надзора, что он может делать все, что пожелает. Он казался себе невидимкой среди инопланетного города.

Ему было интересно, какое впечатление произведет на него его старая школа, которую он всегда ненавидел? Он ждал, оживут ли старые обиды? Но ничего не было, ни страха, ни обиды, ни любви.

Дети разлетались от школы группками и по одному, словно воробьи с крыши. Но Иринки в школе не было, она уже ушла домой. Зато во дворе он встретил двух знакомых пацанов из девятого класса, Илью и Колю.

Ребята удивились, увидев его. Он стал в городе личностью до некоторой степени знаменитой, все знали, что его держат в дурдоме.

– Выпустили меня, – сказал Сергей, заглядывая им в глаза и пытаясь понять, что они о нем думают. Это были обычные ребята, не шпана, но, конечно, и не ботаники. Такое среднее ничто. Но и таким он был рад – или именно таким, словно проверяя, насколько больница увела его от прежнего опасного русла, сделав его "нормальным" человеком или умело притворяющимся таким. – Сегодня выпустили. Я там давно уже не как больной, а вроде как санитар жил. За больными смотрел…

Ребята молчали, словно не понимая его. Он протянул им сигареты. Он уже передумал немедленно идти домой: успеется еще. Надо провести столь дорого доставшийся ему день как-то необычно. Что с Иринкой все в порядке, – он уже знал от ее подружек.

– Вы куда идете?

Оказалось, что ребята никуда не идут. То есть, идти домой не хотелось, но и мыслей, чем заняться, тоже не было.

– У меня деньги есть, – застенчиво сообщил Сергей.

– А что, давай портвеша возьмем? – глядя на Илью, рассудил Коля.

Пацаны уже несколько месяцев попивали этот достойный напиток. Они повели Сергея на соседнюю улицу, где в закрытой бане разместился магазинчик самых нужных человеку товаров. Сергей, как взрослый, взял "777", дороже, чем думал, ну да насрать! – И втроем они пошли на берег реки, за страшные гаражи, в дикое стремное место, знаменитое драками и поножовщиной, где Коля и Илья обычно и употребляли алкоголь, в тех редких случаях, конечно, когда он попадал к ним в руки. Странно, никого теперь тут не было, и Сергей пришел в восторг, почти без страха очутившись в месте, куда он прежде не пошел бы ни за что на свете.

Они отпили по нескольку глотков. С непривычки он сразу захмелел, но постарался, как мог, это скрыть. Ребята спросили про больницу, он охотно рассказал, описав ее довольно грубо и мрачно, чтобы им понятнее было, из какого говна он вырвался. Они-то, щенки, ничего еще о жизни не знают!

– Холод, голод, санитары – звери, врачи – садисты… Лекарства такие дают – здорового сразу валят…

– А психи страшные? – спросил с робостью Илья, словно мог заразиться чем-то опасным от одного разговора о них.

– Не, тихие, пришибленные лекарствами. Некоторые только, в буйном… – спокойно врал Сергей.

– Зато теперь в армию ни х… не заберут, – решил рассудительный Коля.

– Ха! Эта больничка хуже армии! Мне теперь уже на все насрать! Хочу, блин, врачом быть, людей резать, – и деланно засмеялся. – Вот, думаю, поехать в Сровск (так неблагозвучно было принято у них называть Свердловск-Екатеринбург) – поступлю в медицинский техникум.

Власть врача действительно привлекала его. Надоело ему быть пациентом, хочется врачом быть.

– Знаете, как это приятно: прописывать уколы, привязывать к койке. И – клизму в зад!

Ребята, наконец, засмеялись.

– Моя тоже пилит – езжай учиться! – начал Коля. – А батя: на хрен от этой красоты ехать, уедешь – не вернешься!.. Козел, речка ему наша, блин, нравится…

– Про эту речку рассказ есть, – вдруг сказа Илюша, потопив глаза, – нам училка сегодня читала.

– Не рассказ, а сказка, дубина! – поправил его Коля.

Сергей в свою очередь порасспросил их о событиях в городе, что среди пацанов случилось? Случилось много чего, но ничто его особенно не заинтересовало. Он и раньше был далек от жизни, что творилась среди сверстников. Да ведь и в Сровск он уже намылился, чего ему теперь эти байки про уродов из Р. слушать? Выдумав все это, он, наконец, и правда вообразил, что завтра поедет в Сровск.

Он был уже совершенно пьян и не обращал внимания о чем говорит. Наоборот, его воодушевляло это новое ощущение, когда все кажется просто и ясно. В этот момент он откровенно подражал Виктору, даже его интонации и манере смотреть в глаза.

– А что там, с этой речкой? – вдруг вспомнил Сергей.

Илья стал рассказывать, но голос его звучал откуда-то издалека, Сергей ничего не мог понять. И на сказку это совсем не походило…

Но тут все поплыло у него перед глазами, живот болезненно сжало, и неудержимый спазм рвоты накрыл его, как доской…

Коля стоял с глупой рожей и угорал. Илья с испугом, чуть не с гадливостью смотрел на Сергея, сидящего в нелепой позе с испачканными рвотой штанами…

– Мы пойдем…

– Постойте, я с вами…

Но встать он не мог.

– Не бросайте меня…

Ответом ему были удаляющиеся шаги.

Через несколько секунд мальчики скрылись за деревьями. Он лежал на берегу реки и его бил озноб. Кроны деревьев над его головой кружились в издевательском вальсе, засасывая его в него, как в воронку… Новая волна рвоту подкатила к горлу…

Тут он услышал треск кустов, какой-то массированный, словно сквозь деревья прорывалась к берегу куча людей… Они были уже здесь, страшная местная шпана – а во главе их его отчим – с ужасно изуродованным и абсолютно свирепым лицом. Сергей вскочил на ноги, слабый и невесомый, не чувствуя земли, на которую ступает, и бросился бежать.

Сердце стучало в горле, как мечущийся кролик, сквозь залитые потом глаза он уже не видел, куда бежит… Только несмолкающий топот шагов…Но что-то случилось с ним: он убегал огромными прыжками, почти не касаясь земли. Кажется, их было шесть или семь, вполне достаточно, чтобы поймать его, но не теперь, когда он вдруг обрел способность бежать так быстро.

Он стихийно уходил в сторону кладбища, которое знал, как свои пять пальцев. Вряд ли кто-нибудь осмелится преследовать его тут. Перед оградой кладбища он оглянулся и увидел своих преследователей, а они увидели его. Маленькие, далеко отставшие…

Так и вышло: лишь скудеющие матерные угрозы полетели через поваленную ограду в свежих лопухах, как пущенные в слепую выстрелы. Это была его земля, никто не сможет победить его тут.

Кладбище было самым спокойным местом на свете, все глупости мира живых кончались у его стен.

Он перевел дух. И тут увидел целую толпу. Что это за люди, куда они идут? Ах, это похороны! Вон, четверо несут на плечах гроб.

Люди махали ему рукой: что же ты, пошли с нами!.. Сергей встал и пошел. А кого хоронят? Сергей пытался пробиться поближе к разрытой могиле. Но как много людей! Как он ни старался, он не мог увидеть лица покойника. Знает ли он его?

А кто это стоит у соседней могилы? Бабушка?! Откуда она здесь? Так ведь она не умерла! Конечно, она не умерла, с чего он взял, что она умерла? Вон она пошла домой, Сергей сейчас догонит ее и спросит, где же она была все это время?

Но куда она идет, это совсем другая дорога… Город кончился, местность делалась все более дикая. Так это же заброшенная штольня! Когда-то с детьми он бывал здесь, но внутрь входить боялся: ходили слухи, что много детей зашло сюда и не вернулось.

Но теперь ему было совсем не страшно. Вот, оказывается, где живут "мертвые"! Как он не догадался!

Вход в штольню был заделан железными листами с железной же дверью и старым замком на ней. Нет, замка теперь не было. Он потянул за край ржавого метала – и дверь со зловещим скрежетом открылась. Там был гнилой воздух и звук капающей воды. И как будто далекие удаляющиеся шаги среди страшного непроницаемого мрака.

Он шагнул внутрь и сразу угодил в воду. Сергей был уверен, что должен идти туда, что если он не пойдет, он больше никогда не увидит бабушку, которая так неожиданно вернулась в его жизнь. Какое счастье! Он собрал всю волю и пошел. Свет мерк, стены туннеля становились все менее отчетливыми… А потом появились двери, словно в каком-то учреждении. Нет, это был дом художника, который он недавно грабил…

Его охватил страх. Он блуждал в темном доме, слышал смех из-за дверей, распахивал их – и за каждой был мрак и боль. Он рыдал. Его одиночество было полным и непроходимым. Его радость, едва начавшись, кончилась, он опять ошибся, попытавшись открыть не ту дверь. Чего проще: покончить сейчас с собой! Или это снова окажется не той дверью?

Его горькие думы прервал новый свет, мерцавший одной единственной звездой в черном небе. Он вышел из туннеля на большую залитую солнцем поляну где-то внутри гор. Здесь он никогда не был. Это было райское место! Он слышал звук не то ручья, не то водопада. Это снова было кладбище, но какое-то совсем другое. Мертвые здесь жили, выйдя из своих могил, как из домов. Это и были маленькие домики, почти норы, наполовину ушедшие в землю и покрытые травой. С маленькими окошечками и даже трубами.

Пели птицы. Встречные мертвые улыбались ему. "Я умер?" – подумал Сергей.

Тут он снова увидел бабушку. Она сидела под плетистым деревом с длинными листьями – у маленького пруда на скамейке. Но какая она была молодая и красивая! Неужели это она? Она тоже улыбалась ему.

– Садись, – сказала она. – Знаешь, кто я?

– Да.

– Я Хозяйка этих гор. И всего, что в них.

Он кивнул, словно совсем не удивился.

– Ты же любишь сокровища?

– Да.

– У меня их много. Приходи когда захочешь – и играй в них.

– Спасибо, – ответил вежливый Сергей.

Бабушка улыбнулась.

– Ты делаешь прекрасных кукол, они нравятся мне. Ты – мастер. Но тебе еще многому надо учиться. Будешь?

Сергей кивнул.

– Я помогу тебе. Ты любишь меня?

– Да!

– И я тебя. Я буду тебя ждать, придешь?

Сергей кивнул.

– Только ты должен сделать одну вещь. – Ее лицо вдруг стало строгим. – Я ревнива. Я хочу тебя испытать. Твой талант. Ты знаешь, что ты должен сделать?

Он уже знал, что она скажет… И от ужаса проснулся.

Или пришел в себя.

Он лежал под кустом на берегу их сказочной реки, рядом валялась пустая бутылка, наполненная остатками портвейна, словно кровью. Сергея снова вырвало – и он пополз к речке отмываться…

На этот кретинский мир опустилась тишина. Даже его маленькое испуганное сердце чувствовало расслабляющею прелесть этого ветренного вечера, нашпигованного, как пирог – запахами сирени и черемухи, и какофонией птичьих голосов.

В этот весенний вечер по двору перебегал игривый ветер, словно пыль взметая крохи непонятных надежд.

Сергей вдруг подумал, что ничего не кончено, и он и правда может поехать в Ебург и поступить в медучилище или куда-нибудь еще, поближе к тишине и смерти. А, может, ему просто устроиться кладбищенским сторожем?

Сергей стоял во дворе своего дома и не смел войти.

Все было дико знакомо, но немного чужое, словно отвыкшее от него. Он зашел за дом, посмотреть на свое маленькое личное кладбище. Может, оно лучше вспомнит Сергея?

Кладбища не было: из перерытой земли торчали какие-то ростки. Словно проросли его некогда закопанные "старухи". Давно уже он не хоронил здесь никого, но все равно считал эту землю своей, "священной". Не было и шалаша – "будки кладбищенского сторожа", – как называл ее отчим.

Он почувствовал, как затрепетало и оборвалось в нем все, что было связано с детством. Если в нем и было что-то доброе, то оно питалось через пуповину, соединенную с тихим солнечным детством, каким оно обманчиво выглядело отсюда.

Путь назад был отрезан. Теперь он был полон лишь жестокого настоящего, спокойного и абсолютно мертвого, как сухие цветы в вазе...

Сергей появился в доме родителей, как уже не раз упоминалось, в девять вечера. Он объявил, что его отпустили на несколько дней, показал рецепт с прописанными лекарствами. Настроение было тревожное, тело – наполнено свинцовой тяжестью.

И тут он увидел Иринку, вышедшую на его голос в прихожую – и даже удивился, какой она стала. Блондинка с миленьким курносым личиком и серыми глазами. Живая, веселая и избалованная, а потому самоуверенная и довольно нахальная. Брату она обрадовалась как новой игрушке. А он даже как-то остолбенел. Весь вечер он не сводил с нее глаз, как будто видел в первый раз. С родителями он был ласковый и внимательный, говорил спокойно, проникновенно и нежно смотрел в глаза. Хвалил врачей, особенно главврача, уверял, как много они для него сделали, что он стал другим человеком. Он, мол, понимает теперь, каким ужасным был. Теперь все в прошлом. Теперь он будет жить совсем по-другому. Он даже поделился с родителями планами продолжить учебу. Весь вечер он изо всех сил изображал хорошего мальчика, которым, конечно, и был, только не все это понимали.

Родители обнаружили в нем разительную перемену. Естественно, они ничего не заподозрили, не стали звонить в больницу. К тому же он обещал вернуться туда, когда со всеми пообщается, наговорится, насладится домашней обстановкой, от которой так отвык. Он даже вызвался поехать в субботу с отчимом на дачу, перекапывать землю для грядок.

Взамен он попросил не отправлять завтра Иринку в школу – он хотел провести с ней день, он так соскучился по ней! В школе все равно уроков уже почти не было, к тому же пятница, последний учебный день недели. Иринка радостно поддержала его. Ей тоже совсем не хотелось в школу, она с гораздо большим удовольствием останется с любимым братом.

Потом она пошла спать. Сергей попросил родителей разрешить уложить ее.

– Да она уже сама давно укладывается! – сказала мать.

– Все равно.

Мать махнула рукой, оделась и пошла на ночное дежурство.

Иринка удивилась, но разрешила посидеть рядом с собой, почитать ей книжку. Он получил от этого огромное и непонятное удовольствие. Ночью он плохо спал, даже почти совсем не спал. Ворочался, смотрел на спящую Иринку, вставал, подходил к ней, поправлял одеяло. Даже на несколько минут лег к ней на постель, но она была очень узкая и короткая.

Он смотрел на нее, чудесную, невинную, и с отвращением думал, что кто-нибудь скоро станет втыкать в нее свой рог. И убьет это нежное сознание. Не буквально убьет, но убьет для него, Сергея.

В восемь утра отчим, как все последние двадцать лет, ушел на работу, к слабо дымившему трубами, как издыхающий Змей Горыныч, никелевому монстру. Он ходил туда уже почти по привычке: делать все равно было нечего. Зарплату платили очень не регулярно, да и зарплата ли это была? Об этом все говорили постоянно, но утром все равно вставали и шли.

Брат и сестра остались в доме одни. Сергей сел перед сестрой на пол и стал расспрашивать, во что она играет? Она показала ему все свои новые игрушки.

– А почему старые такие грязные? – укоризненно спросил брат. – Не любишь их больше?

– Люблю! – сказала она.

– Ну, так помыла бы!

Иринка встала, собрала игрушки и пошла в ванную.

Он стоял за ее спиной на пороге и смотрел на нее. Она была в короткое платьице, из которого уже выросла, но не замечала этого. Длинные голые ноги. Она очень выросла за последний год. Движения ее были быстрые, умелые, имитирующие взрослые, сознательные и деловые. Поэтому ужасно трогательные и притягательные. Лицо карикатурно серьезное.

В голове зрел какой-то план, который он не решался обдумать до конца. Но уже какой-то неопределенный зуд поднимался в нем, его стала бить дрожь – от борьбы, которую он с собой вел, еще ничего не представив себе точно, не проговорив для себя четко ни одного желания. Он ведь ничего и не хотел, хотел только попробовать.

Сергей вошел в ванную и предложил помочь. Она начала уже мыть игрушки под краном, но Сергей придумал набрать полную ванну и бросить их туда. Он сам включил воду. Он как бы подготовлял обстоятельства для поступка, но на поступок-то еще не был готов. Так, вроде, экспериментировал.

Когда ванна наполнилась – он предложил Иринке и самой броситься туда вслед за игрушками.

– Как, в одежде? – удивилась сестра.

– Ну а что такого! – поддержал брат. – Жарко же! Потом высохнет. Это будет такая игра.

Он еще не понимал, чего хочет. Сестра тоже не понимала.

– Нет, я лучше разденусь, – сказала она.

Сперва она хотела остаться в трусиках, стесняясь как-то брата, которого давно не видела. Но подумала, что он может обидеться, поэтому разделась совсем и влезла в ванну. Она словно просто играла в ванне с игрушками, как часто делала перед мытьем.

Сергей стоял над ней бледный и смотрел.

– А если я тоже влезу к тебе, и мы будем играть вместе? – спросил он. Голос его немного дрожал, но она не заметила.

– Ты не поместишься! – засмеялась сестра.

– А давай попробуем! – Он уже был в опасной точке и старательно не замечал этого. В конце концов, он же еще не делает ничего плохого!

Он разделся догола и влез к ней. Она вроде не особенно удивилась.

Он стал помогать ей мыть игрушки. Потом, как-то незаметно, стал мыть и ее, мыть, а на самом деле ласкать. Она смеялась:

– Щекотно! Перестань!

Но он не мог уже перестать. Лицо его стало жесткое и красное. Волосы мокрые от пота. Он пытался держать себя в руках и не думать о том, что делает. Будто делает не он, а кто-то другой.

И тут Иринка увидела то, что он так старался скрыть. То, что она увидела – ошеломило ее, как что-то странное и страшное. Наверное, она никогда и не слышала о такой вещи, как эрекция. 

Она смотрела во все глаза, силясь понять, а потом, наконец, испугавшись, стала вырываться из ванны.

– Чего ты испугалась, Ириша?! – умолял он вкрадчивым голосом. – Я же так, любя!.. Я соскучился…

Она ускользнула от него, как уж – и в диком прыжке выскочила на залитый водой пол – поскользнулась и полетела головой на кафель… Лицом вниз, даже руку не успела подставить…

Он выскочил следом:

– Иринка!

Она не отзывалась. Наверное, сотрясение мозга. Он попытался привести ее в чувство. Ничего не получалось…

Он ненавидел свой "рог" – и хотел немедленно отрубить его отцовским топором. Но топора нигде не было…

Он сидел в ванной рядом с сестрой и плакал. Потом отнес Иринку в комнату на диван. Тщательно вытер и одел в лучшее платье, найденное в шкафу, расчесал волосы, повязал белый бант. Она стала напоминать первоклассницу, которой несколько лет назад он дарил цветы. Его единственную любовь.

И еще она напоминала куклу наследника Тутти из фильма, что он когда-то смотрел. Она была прекрасной куклой, особенно, когда он положил ее в воду. Более искушенный в искусстве человек, чем Сергей, увидел бы в ней прерафаэлитскую Офелию, плывущую с цветами, прекрасную и мертвую, с чуть удивленно приоткрытым ртом – ту, что прекраснее живых. Она никогда не состарится и останется в памяти такая красивая и молодая. С чудесной душой, которую уже ничем не замарает…

…Сергей, наконец, понял, что произошло что-то непоправимое, но ему было как-то все равно. Он смотрел на Иринку, плавающую в воде. Такая, тихая, с распущенными мокрыми волосами, она нравилась ему все больше. Красивая, спокойная, будто стала феей. Он не хотел смотреть на себя, себе он был противен. Всю жизнь, вплоть до того чудесного момента, когда он, наконец, смог стать художником. И создал свой лучший шедевр. Все, что произошло в ванне, он попытался забыть, сразу и навсегда. Просто несчастный случай. Пусть, на худой конец, убил. И все. Пусть накажут. И ничего больше. Наказания он не боялся. Теперь он даже хотел наказания.

Поэтому не побежал никуда, как думал сперва, чтобы вернуться спустя, скажем, час, и уверять всех, что ничего не знает. Еще никто ничего не знает. Но обязательно узнают. Пусть узнают сразу. Он не мог ждать. Он не мог нести это в себе. Он хотел показать свой шедевр. С этими мыслями он вышел из дома.

Сергей постучал в ближайшее окно.

– Что случилось?

– Утонула Иринка!

– Где, на реке?! – ужаснулась Шевелева.

– Нет, здесь в ванне.

– Как?!

– Мыла игрушки… поскользнулась и… захлебнулась. Идите посмотрите.

Он отошел от окна. Он даже не видел, как, накидывая платок, мимо него промчалась соседка. В воротах он столкнулся с матерью, которая уныло шла домой с полупустой сумкой, опять не получив обещанных денег.

Она нерадостно посмотрела на него. И сразу поняла.

– Что?!

– Мама, у нас горе. Ирина мыла игрушки и утонула. Я ни при чем. Сейчас меня опять обвинят...

…Мать с первого взгляда поняла, что сама Иринка никогда не оделась бы так… Тогда ей и открылась истина, внезапно, как пропасть…

В камере он видел один и тот же сон: как ему накидывают на шею петлю и вешают. Он просыпался от ужаса и тяжело дышал: ему действительно не хватало воздуха. Он был совсем один – перед лицом самого страшного, что может ожидать человека. Как он попал сюда, зачем? Как он, хороший мальчик Сережа, который так всех любил, угодил в это ужасное место? О том, что он сделал, он старался не вспоминать, будто это было сном. Да и то, что было теперь вокруг него, казалось сном, из которого он никак не мог проснуться. При этом он догадывался, что если проснется: тут-то и наступит самое ужасное.

На суде в своем последнем слове он сказал: "Сестра была для меня вторым человеком после матери... Я хочу на коленях просить прощения на ее могиле".

А мать: “Я боюсь Сергея, боюсь за свою жизнь...”

Суд признал Никитина Сергея вменяемым. И вынес приговор – 9 лет общего режима.

Вслед за этим супруги Никитины подали кассационную жалобу: “...суд не принял во внимание, что подсудимый уже совершал преступления – поджоги... Просим Верховный Суд отменить приговор за мягкостью наказания и неправильной классификацией (убийство без отягчающих обстоятельств), и направить его на повторное рассмотрение с вынесением справедливого приговора за совершенное преступление – присудить к исключительной мере наказания – расстрелу”.

Верховный Суд оставил приговор без изменения.

Затянувшееся пребывание в городской тюрьме закончилось: Сергея Никитина отправили в зону общего режима Ульяновской области.

Говорили потом, что вскоре он повесился при невыясненных обстоятельствах (так что желание родителей было так или иначе удовлетворено). Говорили и обратное: что он вовсе не повесился, а усилиями о. Анатолия, чуткого и подвижнического попа, допущенного в зону благодаря новым веяниям, крестился и совершенно воцерковился, и даже выбрал для себя новое поприще – после освобождения, естественно… Не знаю, не знаю…

Не знаю и того, успел ли следователь Хазаров на свою свадьбу?

Всё, критикуйте!


Tags: беллетристика
Subscribe

  • Проводы Лены

    Поют бывшие "Древа": Наш стихийный романс с Леной:

  • А теперь Лена Мушникова...

    Год назад на моем д/р:

  • Волшебник

    Юра был одним из самых своеобразных персонажей московской художественной тусовки, окучивающей уродца, выросшего, как ядовитая пластиковая роза…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 37 comments

  • Проводы Лены

    Поют бывшие "Древа": Наш стихийный романс с Леной:

  • А теперь Лена Мушникова...

    Год назад на моем д/р:

  • Волшебник

    Юра был одним из самых своеобразных персонажей московской художественной тусовки, окучивающей уродца, выросшего, как ядовитая пластиковая роза…