Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

КРУГ НЕПОДВИЖНЫХ ЗВЕЗД - повесть, ч. 1

<Что б вы не расслаблялись. Эта повесть ничем не похожа на недавно вывешенную. То есть, в ней тоже есть психология ("на всех парах") и даже, наверное, психопатология. Но в целом – это совсем другое повествование.

У каждого уважающего себя автора было детство. Вот и у меня тоже. Это повесть о детстве, отрочестве и юности сразу – как человек становится тем, чем он становится.

Но я обещаю щадить читателя и предлагаю портативный вариант. Надо быть уже признанным заматеревшим классиком или материально заинтересованным в количестве строчек, чтобы размазывать каждую детскую соплю на четыреста страниц.

Какие-то части повести были уже напечатаны некогда в "Континенте", но здесь – полный, переработанный и улучшенный вариант.

В вещичке будет частей десять-одиннадцать, по двадцать тысяч знаков примерно в каждой. Без Эпилога.>

 

 КРУГ НЕПОДВИЖНЫХ ЗВЕЗД 

  

МИЛЫЙ МАЛЬЧИК

Это был милый мальчик. На детских фотографиях я получался милым мальчиком. Мать говорила, что потом я стал уже не столь милым, но сам я считал, что стал не столь милым на ее вкус, всегда пытаясь увидеть этого милого мальчика. Увы, я не знал пределов своего несовершенства. Моим первым недостатком было то, что я всегда очень болезненно переживал красоту в других мальчиках. Я страстно хотел быть красивее всех, полагая это самым большим достоинством. Неизвестно, пришел ли я к этому продуктивному убеждению самостоятельно, прямо в раннем детстве, когда легко мирятся с собственным несовершенством, не ставя красоту на какое-то особенное место и не подозревая о жизненной конкуренции и struggle for life. Но остальным, воспитанным на киноактерах 50-х и 60-х, уж больно не терпелось выделить именно это достоинство как во мне, так и в окружающих. И первые ростки любви уже побуждали меня смотреть именно в эту сторону. И чуть позже, изучая свои предполагаемые достоинства, я очень скоро начинал искать глазами зеркало.

Злым мальчиком я не был. Я был самолюбивым и остро переживал обиды. С самого раннего детства меня легко было купить уговорами: “Кашка будет плакать, птичка будет плакать, котлетка хочет, чтобы ты ее скушал...”, и я искренне переживал обиду котлетки или птички. И не давил больших пауков-косиножек, похожих на черное солнце орфиков, будто специально созданных в жертву игравшим на тротуаре детям, расплачивающимся с ними за атавистический страх. Их тоже было жалко. Я распоряжался их жизнью и смертью, но смерть их была ничтожнее их жизни и не была мне нужна.

Нет, злым я не был, зато вечно завидовал тому, что было у других, и умел маниакально желать самых абсурдных вещей, кажущихся на тот момент совершенно необходимыми. В гостях мог закатить истерику и не уехать, пока вожделенная машинка не была бы мне подарена.

– Надежда – мой компас земной, – пело радио.

Я жил в большой комнате за шкафом. Вместе со мной в комнате жили мать и отец. Еще в квартире было две двери, за одной из которых жила моя бабка, за другой – дядя (матушкин брат) с молодой женой. Через семь лет после моего рождения у них родилась дочь. Молодая жена ненавидела шум и детское озорство. Она умела здесь себя поставить. Но лучше всех себя поставила бабушка, которая царствовала тут на правах главы семьи. Так мы жили всемером в трехкомнатной квартире, и жили по тамошним временам неплохо, хотя жизнь наша мало отличалась от коммунальной.

Шкаф, за которым я жил, был особого, ново-старого типа, типом шкафа, который никогда не был новым и уже по выходе с фабрики казался рухлядью. И однако же он ни в малой степени не нес на себе отблеск диковинной красоты тех нелепых, бесполезных, вышедших из моды вещей. Нет, этот шкаф благополучно избежал хоть какого-нибудь влияния и должен был служить идеалом нового бесстилевого стиля, завладевшего искусством и промышленностью в то время, когда на свет появился я.

Я не знал другого мира, и этот мир мне нравился.

В одном углу моего мира за шкафом было поле, где воевали оловянные солдатики. В другом – дракон и двое разбойников поджидали неосторожных путников. В третьем крестьянин ел волшебную кашу из горшка. В четвертом волшебник скучал у очага в своем доме на скале. В пятом (я по незнанию нарушал логику этого мира) – лежала книга. В этой книге корабли плавали по звездам. Там были и карта и корабли, и были все звезды. О кораблях я мечтал всегда, с той минуты, как впервые увидел паруса на картинке в комнате дяди (она висела на стене еще с тех времен, когда дядя был неженатым и тоже о чем-то мечтал. Потом наивная картинка исчезла.).

А ночью ко мне приходили эльфы... Впрочем, эльфы ли это были? Может быть, то были кобольды или инкубы... Их называют чудовищами, а они сами любили звать себя цветами.

Если смотреть на этот народ снаружи – делалось жутко. Но по ночам, когда все спят, цветы так весело пляшут друг с другом. Но утром они совсем умирают. “Ты видела красивых красных, желтых и белых бабочек, похожих на цветы?.. Но помни, что ты будешь ступать как по острым ножам”.

Сон действительности рождает сказку.

И я сам был в этих сказках своим любимым все детство героем – стойким оловянным солдатиком.

Улица, что начиналась у подъезда моего дома, вливалась в другую улицу, а та в еще большую улицу, а та – в огромное шоссе, что текло, начинаясь из центра города, как из озера – в другие города. Я ничего про них не знал. Словно древний человек, я жил на берегу своей реки и считал ее всем миром.

Моя мать была инженер и красавица, ласковая и бесконечно меня любящая.

Мой отец был инженер, охотник и играл на гитаре. Его вьющийся каштановый чуб напоминал о счастливом времени, в котором мы жили. Ибо волосы вьются только у счастливых людей и в счастливые времена.

Зимой я ходил в детский сад, где мне было лучше, чем дома. Он строился на моих глазах, пока я сидел на кухне с бабушкой, а она натирала черный хлеб чесноком, клала на него кусочек сала – и давала мне. Мне было четыре, ей – пятьдесят четыре. Запах детского сада – это запах счастья. Мой нос до сих пор ищет его, как аромат пучка степной травы из стиха. Чтобы попасть туда, мне надо очистить голову от десятилетий жизни на чужбине, а тогда – надо было лишь перелезть невысокий забор. И вот – я уже на блаженной территории сада, в навсегда остановившемся времени.

Детство – всегда залито солнцем. Я не помню дождей, только солнце и белый снег. Детство – великий катализатор. Человек без счастливого детства – моральный калека. Рисуя карту себя – мы начинаем с детских качелей, песочницы, цветочных клумб перед подъездом. Той топографической точки, о которой сохранились первые воспоминания. Ибо личность держится на воспоминаниях. Когда соединяются картинка и "я" – начинается память.

В том странном, исчезнувшем, но уцелевшем, как Град-Китеж, саду я строил свои первые дома – из больших кубиков, в которых, по сути, можно было жить. А детсадовские котлеты, где было много хлеба, мало мяса и совсем не было лука – надолго остались моими любимыми котлетами, чей вкус тщетно пыталась повторить мама.

Летом меня предоставляли самому себе под призрачным контролем бабушки, и с трех лет я гулял один, что тогда было нормально: нравы на моей окраине мало отличались от деревенских. Никто не знал еще ни машин на улицах (их было две-три на весь двор), ни террористов, ни киднеппинга. Детей не похищают у бедных людей, которыми, как в итальянском кино, тут были все.

– Я Земля, я своих провожаю питомцев, – пело радио, – сыновей и дочерей!..

Иногда оно пело про волшебника и про нежность. Спортсмены побеждали на соревнованиях, космонавты летали в космос, низеньким полоумным китайцам дали по зубам на далеком Даманском острове.

Не считая вьетнамской, далекой от меня, это была моя первая война, наблюдавшаяся в режиме реального времени – по появившемуся телевизору. Не скрою, я боялся. Ибо едва не на генетическом уровне во мне были записаны все ужасы прошлой, совсем недавней войны. Все казалось очень серьезным, ждали едва не полномасштабных боевых действий, даже с применением ядерного оружия. Рожденный в год Карибского кризиса, я не знал, что семь лет назад мои родители уже пережили нечто подобное. Но мне не суждено было испытать в детстве Армагеддон: как и тогда, все кончилось быстро и хорошо.

Варлей мило улыбалась с экрана на фоне крымских гор, оптимизм и молодость закручивали спираль эпохи. Позади были сплошные победы. Чем меньше я знал, тем больше восхищался.

Длинными русскими зимами, которые казались нормальными и легко помещались в площадь катка или санную горку, или короткими русскими летами, которые из-за футбола становились по-бразильски жаркими или калифорнийски солнечными – на песчаном пляже Левого Берега (такая заводь Москва-реки напротив города Химки), – жизнь словно целовала меня в обе щеки.

– Хмуриться не надо, Лада… – пело радио хит сезона, призывая запастись счастьем на всю оставшуюся жизнь. И прекрасное Черное море, с пальмами, кипарисами и магнолиями, куда я вдруг попал однажды летом, с цветными фонариками в кустах самшита – кидало это счастье пригоршнями, расслабляя и искажая наследственность.

У меня было четверо преданных друзей: Вова, Витя, Алеша и самый близкий – Сережа Александров, младший сын какого-то большого (на тот момент уже умершего) начальника. Сережа жил в здоровой трехкомнатной квартире аж с телефоном – с буквенно-цифровым номером (в нашей квартире телефона еще долго не будет), старший брат его уже был женат, имел своих детей и жил отдельно, средний служил в ГДР – и присылал маленьких резиновых индейцев, точно таких, как в гедеэровских фильмах с Гойко Митичем, предмет моей постоянной зависти. У Сережи была замечательная мама, "тетя Женя", немолодая интеллигентная женщина, которая всегда была дома и принимала всю банду Сережиных друзей как лучших гостей.

Сережа был красив, умен – и имел седое пятно на голове, как Холден Колфилд, словно знак избранности – лучший друг-соперник в неосознанном соперничестве за лидерство в нашей компании. Все мы были из одного, самого длинного в микрорайоне (и, наверное, в Москве) дома, первый выводок, вылупившийся в этом месте, как бы на ничейной земле, ничем не связанные, ни родителями, ни историей, ни семейными преданиями, проводившие время на улице, попеременно увлекались ковбоями, индейцами, мушкетерами, четырьмя танкистами и собакой (причем мне больше всего нравилась роль собаки – о которой я безумно и напрасно промечтал все детство).

Сережа не был силен, я всегда побеждал его. При этом я не чувствовал превосходства. Потому что он точно превосходил меня и интересными игрушками, и своей культурностью, очень относительной, но несомненной. Ибо у меня культурности не было никакой, как у обычного пацана с окраины.

Мой дом был простой пятиэтажной хрущебой, среди подобных ему хрущоб, чье низкоэтажное уродство скоро скрылось в разросшихся в палисадниках деревьях, как некрасивое тело в пестром наряде. Дом был словно специально подогнан к моему рождению, и моя семья, с годовалым мной на руках, юркнула в него, как скворец в свежий скворечник. Мы росли параллельно: деревья, детские сады и дети. Одно из этих деревьев было моим, – я посадил его в ходе организованно, без всякой халтуры отмечаемого весеннего субботника. Каждый день я ходил его поливать – словно кормить существо, за которое принял ответственность.

По дворам катил на своей телеге, запряженной лошадью, старьевщик, расплачивавшийся с нами за покраденные из подъездов коврики настоящим оловянными пугачами с пистонами-патронами, немедленно становящимися кольтами наших игр. И бродил суровый человек с мешком вобл за спиной, осуществляя идею свободной торговли в наше еще девственно не коммерческое время. Главными его клиентами были дети и любители пива, заколачивающие домино под окнами. Появление этих персонажей было для тихого отдаленного микрорайона событием. Существовала еще бабка, которая обносила квартиры молоком от своей коровы.

В нужный момент в микрорайоне открылась школа, опять под боком от родного двора, – и мы все туда пошли, первым набором – и там тоже все складывалось как нельзя лучше, во всяком случае, в первое время. У меня была чудесная учительница, юная и неиспорченная преподаванием. Мы были ее первым классом, она души в нас не чаяла. И мы любили ее ответной, едва не страстной любовью, соревнуясь за то, чтобы быть из всех самым любимым.

Думаю, я никогда не любил так много, как тогда.

Почему-то было решено, что я стану отличником. Как же, это было так просто, так полагалось хорошим мальчикам, о которых мне все твердили и которые даже иногда попадались в жизни – воспитанные и прилизанные дети маминых подруг, с которыми мне было неинтересно играть. Но это было необходимо, чтобы не расстраивать маму, чтобы она подарила мне новый набор рыцарей или щенка. Ах, как хотелось щенка!

А еще хотелось стать взрослым и долететь до обитателей тех миров, о которых я грезил во сне, до их странных планет, с живыми лесами и летающими городами.

И я был крайне удивлен, что из отличной учебы почему-то ничего не вышло и что мама, отец и бабушка все чаще бранят меня. Дурной ли я и ленивый мальчик или попросту тупица? – как они полагали в сердцах, останавливаясь то на одном, то на другом мнении.

Отец большую часть времени был мрачен, часто он приходил поздно или куда-то уезжал.

И мама, казалась, стала иной: строже к моим шалостям и дурному поведению, чаще кричала и даже шлепала. Она тоже куда-то уходила, оставляя меня одного с сердитой бабушкой, и у нее не было времени много мной заниматься. А я убегал играть с мальчишками, и это тоже было плохо, и мама бранила меня, возвращаясь, а сердитая бабушка становилась еще сердитее (и на маму тоже). И в следующий раз меня оставляли дома и запирали дверь, и вечером я засыпал в слезах, не увидев за целый день любимую маму, – без ее чтения у моей постели и без прощального поцелуя.

Мама была самой главной (не в реальной, а в моей иерархии) и, конечно, жалела меня, но не могла спасти от сердитой бабушки. Ведь бабушка могла хлопнуть дверью и совсем уйти в свою комнату, и никем больше не интересоваться, в том числе мной. А мама ее тоже любила и без нее не могла. Ведь ей надо было ходить на работу.

Игры, в которые я играл с приятелями, были всем хороши, кроме того, что не напоминали жизнь, то есть фильмы, которые мы смотрели. Ибо там все время спасали женщин и из-за них же начинались приключения. И мы нашли двух девочек, которых решили включить в свою игру без их ведома: Наташу и… не помню имени, назовем ее Ира. Наташа жила в моем подъезде на первом этаже, я знал ее родителей и даже бывал на ее днях рождения, где пил замечательную самодельную газировку.

С недавнего времени девочки стали казаться не такими как мальчики, которые были абсолютно понятны. Девочки были разумнее и нежнее. Вдруг в них появился туман, недосказанность, недостоверность. Но и какая-то безжизненность тоже. То есть они не реагировали на то, на что обращали внимание все нормальные люди.

Наташа была умненькая девочка с лентой в светлых волосах (добавлявшей человеку столько всего, что я и сам захотел такую ленту). Когда она была меньше, она ходила в тот же детский сад, что и я. А потом выросла и пошла в ту же школу. Так что мы знали друг друга, как облупленные. На наши дни рождения бывало много пирогов и много детей: наши мамы не боялись шума. Тогда же делали и "домашнее кино", то есть показывали на прикрепленной к стене простыне диафильмы, которые увлекали меня не меньше, чем настоящие мультфильмы.

Кстати, они подталкивали и желание побыстрей научиться читать.

Наташа и Ира сперва бегали от нас и прятались, полагая, что так должны поступать серьезные девочки, а мы всей компанией, то бишь впятером, бегали следом, словно верные рыцари. И тоже прятались, подглядывая за ними и их играми, словно обдумывая план коварного нападения.

Впрочем, это длилось недолго.

Теперь, когда всем стала управлять воля к приключениям, сценарий моих игр часто оказывался на виду наташиного изучающего взгляда. Ее, как и всех, выпускали одну на улицу, но у нее было мало подруг в нашем мальчишеском доме, поэтому она часто подходила к песочнице или приходила ко мне домой и просила разрешения играть со мной.

Играть вдвоем с девочкой было чем-то странным. Девочки вообще считались существами второсортными, бесполезными в одних случаях и вредными во всех остальных. Ну, что они могут понять! Но Наташа была удивительна покладиста и понятлива. В ней не меньше, чем во мне, жило желание приключений. Я скоро признал ее как равную и достойной играть со мной в мальчишеские игры, хоть и девчонку.

Мы громили песочные крепости и оловянных солдатиков, я побеждал разбойников и убивал дракона, освобождал Наташу и еще десяток пленников, королей и королев, благодарности которых не было конца. Я даже иногда женился, по совету Наташи, на их дочерях, причем сама она оставалась верным товарищем и сестрой. Шла череда пиров, турниров, новых приключений. Наташа варила волшебную кашу, которая не кончалась, а волшебник возил нас в прошлое и будущее на черном крылатом драконе (другом, не враждебном). И я пытался научить ее играть в корабли, которые плавали по звездам.

– Как это: плавают по звездам? По небу что ли?

– Ну да.

– Так не бывает.

– Бывает! В древнее время капитаны плавали по звездам, – убежденно говорил я. – Я точно знаю.

– Но как?!

– Плыли по океану и вдруг поднимались в небо, и плыли, как по морю. Куда хочешь.

Наташа пожала плечами.

– Давай лучше играть в космонавтов.

Мы долго строили из стульев космический корабль, и потом его разбивали метеориты или штурмовали могучие инопланетяне, похожие на осьминогов. А дальше у меня должны были начинаться прекрасные звездные страны, но фантазия иссякала или превращалась в череду картинок, откуда-то возникающих в моей голове, – и Наташе это было неинтересно. Приключения в тех мирах как-то не придумывались.

– Нет, мне не нравится эта игра. Давай играть, что мы на подводной лодке.

И на нас вновь нападали огромные осьминоги, даже сам знаменитый, самый большой, король осьминогов, Кракен (конечно, я не знал тогда его имени), в конце боя мы убивали его последней торпедой и шли ко дну, но нас спасала шхуна под белыми парусами.

Уже спасенные, мы думали, что делать дальше?

Вообще, играть с Наташей было просто. Она легко придумывала новые ситуации и опасности, так что приключения ветвились и разрастались, как лабиринт, становясь непредсказуемыми. Она обогатила мои лапидарные истории мелочами, делающими их похожими на настоящие. Она была выдумщица. И еще она была покладиста и никогда не претендовала на роль, которую я выбирал для себя. Она по желанию была другом, напарником-бандитом, слугой, сестрой, жертвой. Была, когда надо, и женой. И однажды мы решили сыграть в такую игру, будто мы и вправду муж и жена. И мы даже объявили об этом родителям. И мы поклялись жениться, когда вырастем. Родители посмеялись, и только мы знали, что это – правда.

(продолж. сдедует)
Tags: Беллетристика, Круг
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Контрдоводы

    Вот возможные контрдоводы на мой вчерашний пост о войне и политике. Разумеется, война – вещь нехорошая, это крайний способ ведения…

  • Ставки

    В дневнике Блока за 1917 год есть запись о его разговоре с солдатом, «который хорошо, просто и доверчиво рассказал мне о боевой жизни... как…

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments

Recent Posts from This Journal

  • Контрдоводы

    Вот возможные контрдоводы на мой вчерашний пост о войне и политике. Разумеется, война – вещь нехорошая, это крайний способ ведения…

  • Ставки

    В дневнике Блока за 1917 год есть запись о его разговоре с солдатом, «который хорошо, просто и доверчиво рассказал мне о боевой жизни... как…

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…