Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Круг неподвижных звезд - 4


СНЕЖНАЯ КРЕПОСТЬ

 

Я многого не знал в этой жизни. Даже того, откуда берутся дети? В этом меня просветила девочка, соседка по дому в деревне у бабушки и дедушки на Кубани, родителей моего отчима, – где я как-то жил летом. Мне тогда было десять, ей на год или два больше. Она доверительно, почти на ухо, рассказала мне всё и спросила – верю ли я? Я гневно сказал, что не верю! Я не мог поверить, что люди делают друг с другом такие уродливые и неестественные вещи. Да еще такие особенные люди, как родители. Если бы мне сказали, что Деда Мороза не существует, я бы еще поверил, но в это – никогда! Я назвал это детской клеветой и грязной чушью – и так убедительно, что девочка сказала, что тоже не верит.

За три последующие школьные года пелена спала: были приведены, можно сказать, доказательства. Через десять лет природа разочарует меня окончательно – я узнаю, как странно и неудобно функционирует женский организм. Но тогда я кое во что еще верил. В рациональность мира и в соответствие видимости и сути. В страну, где я жил, правду, счастье, романтику – оптимистическую сказку людей с нежными душами.

И вот эта романтика просто вышла из меня, как воздух из шарика. Естественно и тихо, так, что я даже сам не заметил. Государство не существовало в качестве силы, защищающей то, что само утверждало. Ему попросту было на нас насрать. Оно создавало декорацию, за которой голодные животные беспрепятственно пожирали друг друга…

 

Я не имел никакой любви к семье, которую с момента маминого развода не воспринимал всерьез. Мне не было в ней хорошо, как раньше. Более того, я утратил свою невозможную любовь к маме. Она жила с новым мужем, а я остался один. Ее жизнь была не слита с моей. Она больше не была для меня авторитетом и насущной необходимостью. Я провел много страшных ночей и дней без нее. Многое в ней теперь раздражало меня: вкусы, фразы. Я не верил ей, я знал, что она легко может обмануть, что она разучилась понимать меня, словно я стал иностранцем. Теперь ее жизнь лишь вторгалась в мою, насильственной заботой и строгостью. Без бабушки мама распрямилась – не в лучшую для меня сторону.

Я сам боролся со своими проблемами, я предпочитал говорить о них не с ней, а со своими приятелями, ибо у меня и в этой школе были приятели, со столь же низким статусом, как у меня. Поэтому мы тянулись друг к другу. Я говорил с ними о вещах, о которых не говорят в этом возрасте: о психологии наших мучителей, о том, чем они руководствуются, когда выбирают гарроту или испанский сапог? Мы прикасались к загадкам чужих, не похожих на наше "я" и превращались в специалистов по душевным травмам, заодно раскрываясь друг для друга. И еще мы пересказывали друг другу книжки.

Одного из друзей звали Саша Л., сын метростроевца, низенький хилый мальчик и большая душа. Целый год я просидел с ним за одной партой, словно делил одни нары.

Теперь я прекрасно знал, что чувствует белый человек в плену у дикарей или случайный заключенный среди закоренелых зеков. В два года моя психика состарилась, превратив меня в пожилого мальчика, который разучился улыбаться.

Была, впрочем, красивая армянская девочка из нашего класса, проявлявшая ко мне очевидный интерес… “Не торопись, мой верный пес! Зачем на грудь ко мне скакать?..” – подсказывала она на уроке литературы мимически столь удачно, что я смог рассказать этого пса наизусть. Ну, еще бы: не догадываясь или уже не веря в это – я все же был весьма смазлив… Я был смазлив и по меркам кого-то – удачлив. Я был конкурентом.

Красота, как и считал классик, великая сила. Это, как сказал другой классик, лучшее из верительных писем. Красота – это исключение, открываемое нашими глазами в глухом заборе однообразности. Счастливец тот, кому досталось это "природное преимущество". Но за эту ничем не защищенную красоту всегда приходится платить – тем, что тебе будут завидовать, предавать, унижать, стремясь свести это несправедливое преимущество на нет.

Видимо поэтому меня постоянно вызывали на бой.

Это была настоящая война на истребление, без правил, справедливости, перемирий.

 

Меня привлекали совсем другие бои. Мой новый "двор" представлял собой узкое пространство новостроек, худо обустроенную цивилизацию на месте недавних деревень, при сносе последних из которых я присутствовал в роли жильца. С одной стороны "двор" был ограничен холмом, с другой – оврагом с рекой и заросшими ивой склоном. За рекой жили "очаковские", и соваться туда строго не рекомендовалось. "Двор" располагался как бы в тупике, на отлете от городских улиц, снова на окраине – я всю жизнь был человеком окраины, границы.

Во дворе я фехтовал на сделанных из той же ивы шпагах – с детьми, учившимися в основном в других школах, воображая себя благородным мушкетером. Я предпочел бы именно этот вид оружия для выяснения отношений. Я читал романтические книжки, какой-то рассказ в пионерском журнале про фехтовальный клуб “Эспада”. Превосходство в массе и наглость здесь значили меньше всего.

Это было то, что можно назвать "классикой двора": честные драки, хоккей и футбол, велосипед, хождение по крышам, голуби, "Птичий рынок" и рыбки (у меня, наконец, появилась моя собственная живность, молчаливая и беспроблемная).

Плюс по местной моде – поездки на буферах или в теплушках товарных вагонов, стучавших колесами почти прямо под окнами. Запрыгивать, как и спрыгивать, приходилось на ходу. Нас заклинали, умоляли и наказывали, но остановить было невозможно.

Однажды состав вместо того, чтобы притормозить в положенном месте, стал набирать ход, увозя меня в совершенно неведомые дали, где существовали лишь заборы, заводы и склады, откуда я не знал дороги назад, поэтому спрыгивать пришлось на железнодорожные пути, на большой скорости – словно в кино. Мне повезло: я не упал сразу, – и даже перескочил несколько рельс со шпалами, но все же споткнулся, полетел мордой вперед… и чудесным образом ничего себе не переломал. (Бог берег меня для фашистов из школы.)

В другой раз на моих глазах одному пацану едва не отрезало ноги, когда он неудачно сорвался со ступеньки теплушки. Другому не так повезло – и одну ногу ему-таки отрезало. Вот это меня и отрезвило…

Удивительно, что сам искалеченный лучше от этого не сделался – остался все таким же говном. Но говном с упорством – он даже научился ездить с одной ногой на велосипеде. 

 

…Однажды теплым зимним днем с парой-тройкой славных дворовых друзей я стал строить снежную крепость. Замысел был – создать что-то не бывалое по размаху и фортификационным качествам. То есть целый снежный дом с комнатами и помещениями разнообразного назначения, разве что без крыши.

Идея захватила, и чем ближе к концу, тем больше людей приходило и просилось помочь – ради участия в таком великом деле. К крепости пристраивались все новые и новые части – просто из архитектурного шика и азарта строительства. В работе был задействован едва не весь двор, даже девчонки: все катали и носили новые и новые снежные шары, и теперь я лишь отдавал распоряжения: куда ставить или класть. Зато я лично укреплял всю эту массу снега, обтесывал и выпрямлял, планировал и осуществлял общее архитектурное руководство. (Нет, это я только прикалываю, что стал архитектором случайно – ничего случайного не бывает.) Параллельно нами устраивался боезапас снежков.

За несколько часов крепость превратилась в сложную систему укреплений, ценную по масштабу вложенных в нее сил и фантазии. Против кого ее строили? Пока это было не ясно, но стоило ее построить – у нее появились враги, столь же многочисленные и полные энтузиазма ее взять. 

Врагов, пацанов из наших же дворов, отгоняли тяжелыми, мокрыми, крепко и с любовью скатанными снежками, по прочности и убойной силе напоминавшими камни. Нам отвечали тем же. Впрочем, у нападавших не было запаса снежков, да и по качеству они уступали нашим. Бой затянулся на несколько часов и принял характер беспрецедентный по ожесточенности. Ни одна сторона не хотела уступать, словно речь и правда шла о чьей-то жизни. Тот, кто дал слабину, испугался, вспомнил об уроках – давно вышел из боя, убрел домой. Несколько человек остались смотреть со стороны, как арбитры или иностранные наблюдатели. В крепости остались самые упертые, самые гордые, самые сентиментальные, кому было невыносимо предать друг друга. А к нападавшим все время подходило подкрепление, ибо разрушать и нападать гораздо веселее, чем строить и защищать. Упорство защитников выводило их из себя. Пользуясь численным превосходством, они заходили в тыл, давали общие залпы, когда было невозможно высунуться над бруствером, и противник, пользуясь этим, смело шел на штурм, лез на снежную стену. И слетал оттуда, потому что, когда не было других средств, мы скидывали штурмующих просто руками.

Когда сил бросать снежки, да и снежков, почти не осталось – мы вдруг запели "Варяга". На нас обрушился град снежков – но в порыве воодушевления мы ничего не почувствовали, как опьяненные битвой берсерки. Озлобленные противники попытались разрушить крепость физически, бросаясь на нее своими телами, но мы выскочили за стены в готовности начать настоящую драку, если противник не будет соблюдать правила. И враги отступили – такую бесповоротную решимость увидели они в осажденных. Они махнули рукой и разбрелись, пообещав разрушить крепость все равно – позже. Гарнизон охранял ее до ночи, и ушел, лишь когда на улице зажглись фонари и не осталось ни одного человека. Это была наша первая победа, очень напоминавшая настоящую. Да она и была настоящая, глядя из той точки жизни, где я тогда находился…

Каково же было мое отчаяние, до слез, до невозможности терпеть, когда на следующий день, придя из школы, я увидел, что от крепости ничего не осталось…

 

Двор иногда был подл, но никогда не был страшен и мрачен. Он напоминал мне мир из детского романа "Мальчишки с улицы Пала" Ференца Молнара, что я нашел на полках школьной библиотеки (был еще и одноименный фильм). Дети там тоже защищали "крепость" – старые дровяные склады, площадку их игры.

И лишь школа замораживала своей беззаконной и отравленной тенью, как анчар…

 

…Свет потух сразу, как я переступил порог раздевалки. Вася дал мне кулаком в переносицу, а потом несколько ударов справа и слева сбили меня на пол.

Включили свет.

Я лежал на полу, не делая попыток подняться. Передо мной стоял Вася и два его всегдашних дружбана. В дверях толпился остальной класс (в своей мужской половине). Толстый сидел на скамейке и спокойно шнуровал кеды.

– Ну что, еще? – спросил Вася неизвестно кого.

Толстый опустил большой палец вниз недавно выученным на уроке истории жестом. На секунду я снова нырнул в темноту, но теперь причиной был не свет. Просто меня ударили ногой по лицу.

– За что? – промычал я, размазывая по лицу слезы и кровь.

– Было б за что – ваще убил... – спокойно и веско объяснил Вася. Кто-то подобострастно заржал.

…Родителям я ничего не объяснял. Сказал, что упал с лестницы. К урокам я не притронулся и рано лег спать.

Но заснуть не мог.

– Надо переводить его в другую школу, – услышал я из-за стены голос мамы. – Здесь учатся одни бандиты!

– И в новой школе будет то же самое, – ответил отец. – Надо учиться давать сдачи.

– Я не хочу воспитывать из сына боксера! Почему у светкиного Паши все в порядке? Почему у Нели?!.

– Успокойся!..

Я ворочался в постели. Раз за разом гас свет, и Толстый опускал палец. Плакать было невыносимо, и невыносимо хотелось плакать. Я не видел никакого шанса. Лишь покорность и полная ничтожность… Я много раз видел такое: пиз…юли после школы и демонстративные унижения на – на глазах у девчонок. Все будут думать, что я трус. И никто не узнает, сколько меня доводили до этой трусости! Змея моей мести, огромная, холодная, разворачивалась, как сжатая пружина, ища кого-то в темноте таблетками глаз.

С этими мыслями я заснул.

Подавленный и полусонный я отправился утром в школу. Никогда еще путь не казался таким долгим. Ночью прошел дождь. Бугор, через который я шел, превратился в ком скользящей из-под ног глины. Пока я добрался до железной дороги, на ботинках наросли коричневые лапти, которые я добросовестно оставил на полотне, очевидно подготавливая крушение. Потом был двухминутный деревянный забор, ограждавший пустырь, и трехминутный ряд панельных казарм. Я опаздывал, но внимательно разглядывал все, что попадалось на пути: окурки, полуразбитые бутылки, раскисшее собачье дерьмо, обугленный труп кошки с торчащими из ушей спичками. Вчерашняя возвратная дорога выветрилась из головы, словно ее и не было, и привычная картина выглядела как-то незнакомо. Потом я так же, как все, пролез через поломанную ограду и махнул напрямки через чахлый школьный садик, старательно вытаптываемый, несмотря на все угрозы и репрессии директора.

На школьном дворе огромные двери глотали последние ранцы беспомощных, неуклюжих первоклашек. В этот момент я ощутил привычное отвращение и страх… Захватанные руками кумачовые стенды, запах мокрой тряпки, раздающие ленивые пинки дежурные старшеклассники – все было знакомо, но уже не действовало, словно бесполезное лекарство…

Мне стоило большой храбрости нарушить заговор молчания и назвать имена. Мои садисты оказались в детской комнате милиции, а я сперва в больнице, где мне восстанавливали нос, а потом в другой школе.

 

Новая школа была явно лучше моей прежней "бандитской", в нее ходило даже несколько детей дипломатов из стран соцблока, чьи посольства располагались неподалеку.

Однако и в ней меня пару раз умеренно избили – типа для "прописки". Кое-кого раздражал вид Чайльд-Гарольда, с которым я ходил по школе. В чем-то, думаю, эти кое-кто были недалеки от истины: ни мое происхождение, ни мои "заслуги" не давали мне права на эту позу, которую я бессознательно принял.

В общем, они меня надоумили: я пошел в самбо. Однако некоторых это лишь раззадорило проверить, насколько самбист может противостоять боксеру. Что ж, внезапно атакующий боксер, наносящий неожиданный удар в голову – получает несомненные преимущества.

Чем безжалостнее было вокруг меня, тем я становился сентиментальнее, тем более превращался в интроверта, не выпускающего эмоции наружу. Но от своей позы я не отказался. Мой аристократический нос, не понятно с какого рожна выросший на вполне народном полене, воротило от запаха их мира. И я не давал себе труда скрывать это. Точнее, я просто при всем желании не мог сыграть им подобного. Куда унизительней было достичь успеха в этой мимикрии, чем оказаться очередной раз избитым из-за ее отсутствия. Мимикрия была уделом ничтожеств. Я не считал себя ничтожеством. Поистине сатанинская гордость была моим вторым настоящим "я".

 

После восьмого многое изменилось. Бандиты оказались за школьным бортом, оставив более усидчивых в покое. Зато начались великие открытия, в мутную дрянь советской эстрады влился тоненький ручеек, вроде маленькой пластинки с песней “Rolling Stones” “Нарисуй это черным”. Мир в мгновение изменился: рок нейтрализовал центр подчинения в мозгу. Пластинки Битлз, которые я брал у соседа по лестничной площадке, сына дипломата, записи “Deep Purple”, "Uriah Heep”, “Black Sabbath”, “Pink Floyd”, “Led Zeppelin”, "Машины времени" и "Високосников", что давали мне друзья или приносил мой сводный брат, сын отчима от его первого брака, обратили меня из несчастного темного язычника в адепта новой веры, вдруг нашедшего много приятелей среди чужих мне одноклассников.

К пятнадцати годам от былой якобы красоты почти ничего не осталось. И все-таки, все-таки, все-таки – я много о себе воображал.

(продолж. след.)
Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Земля и граница

    Все войны на постсоветском пространстве связаны с одним: произвольно установленными границами. Советский Союз устанавливал эти границы исходя из…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments