Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Круг неподвижных звезд - 14 (последняя)



ОБИТАТЕЛЬ ЧУЛАНА

 

За окном валил снег.

Я ушел проветриться в институтский двор. Там тоже валил снег. Снег валил и во дворе. Снег валил по скверам и лесам. И в Париже тоже валил снег. Во всем мире валил снег. Снег валил по нехоженым улицам, которых я никогда не видел. Правда относилась к жизни так же, как она относится в фарсе. Она – шутка, фантазия, она – игра.

В Афинах и Риме валил снег. И неоны горели для них. И храмы строили, а потом разрушали тоже для них. И женщину я встретил и потерял, потому что так принято было у них, в их Греции. И я должен был изображать для нее и них одного из им подобных. Здесь не было моего “я”, как не было моего 51 шага, моих восьмисот шагов...

Я вновь вышел в поход. И как существует подвиг смелой любовной атаки, так существует равный ему подвиг – убийства любви. Проживая жизнь совершенно по-новому, глядя на нее жестокими глазами разочарования, – я стал много в ней видеть.

Каждый вечер я общался с медномощным кекропом: апофеозом страха. Я боялся быть человеком.

Кто же мне сказал, что это так просто – быть человеком? Быть человеком очень трудно, а я этого не знал!

Как, я еще надеюсь, что смогу стать счастливым? О легкомыслие, о самомнение! Человеческий путь извилист, а даже любовь... – проходит. И выпади мне второй шанс – любить и надеяться на любовь, – я не согласился бы! Потерпел, подумал бы и отказался! Я бы отказался!..

Поэтому в один из дней я навсегда заперся в чулан. Вот исповедь обитателя чулана.

 

 

“Я – обитатель чулана. Не подумайте, что это какое-то особое место. Нет, это подлинный чулан, всамделишный. И нет ничего странного, что я живу здесь. Меня можно с ходу назвать “премудрым пескарем”, если бы я сам не знал подробно всю его историю наперед. Но вы ведь не знаете мою.

Как я попал сюда? Мой побег вроде бы и не имел оснований, но, между тем, я берусь обосновать свой выбор. На то были причины. Может быть, это рудимент пещерного чувства, любовь к перинатальной стадии существования? Но было и еще кое-что... Что? Когда-то нас призывали познать самих себя. Я, кажется, преуспел в этом деле. Расположил оси координат. Нанес на них себя в виде точки. И что? Никакого восторга! Зрелище поистине жалкое. Все, сказал я себе, хватит. И решил что-то предпринять.

Нет, это еще не все. Меня возмущала ситуация людского равнодушия к факту моего столь необыкновенного существования. Ведь до этого я как будто бы любил людей. Чувство весьма сомнительное для такого ипохондрика, как я, но тем более интересно, если это была правда. Была? Время показало, что по большому счету – нет!..

В детстве я не был добр. То есть, может быть, стихийно я бывал добр, но у меня не было никаких представлений о добре. Лишь какие-то табу, опасения и предпочтения: такой кисель. Чтение разных писателей меня перевернуло. Как может лишь русского перевернуть литература. На мою беду.

Нельзя сказать, чтобы я не хотел спастись от своего чулана. Но обосновывая свое желание и право жить с людьми, я выговаривал себе какое-то обособленное место.

О подлость, о позор! За что, почему?!.. Во многом моя крамола обязана заразному действию моих (туманных) мыслей и юношескому вегетативному хаосу, бесхребетности. И главное, главное – одиночеству. Одиночество для человека – это бессмыслица! Все мое существование было нескончаемой бессмыслицей.

Все дело в защите. Прежде, чем требовать от человека замечательных свойств, надо обеспечить ему защиту. Воспоминание о незащищенности, о непредотвратимости страданий делает его чутким ко злу и добру, но оно же – источник постоянной шаткости, искажающей работу рассудка. Субъективным актом мир обнажает свою изнанку, свою пустыню, свой холод, свою угрозу. Поэтому я обзавожусь подругой, семьей, покровителями, работой, главный смысл которой – не в престиже, а в гарантируемом спокойствии.

Человек все время хочет застраховаться, запастись смыслами для своей жизни. От прекрасного: быть по закону доброты, до лживо-патетической ориентации на потомков.

Но нет никакого закона. А есть люди, которым действительно будет лучше от твоего к ним участия, хотя бы ценой поедания тебя самого. Весь период от твоего первого крика до твоего предсмертного вздоха – это времена безжалостной антропофагии, одетой гуманистами-филантропами в розовые одежды. Они правы. Но они не дают на самом деле никакого рецепта сил ни на какой абсолютный поступок, тем более – на повторение его в любой момент твоего грядущего существования, которое, скорее всего, на этом поступке и закончится.

Бытие – это ловушка. Иллюзорен выход из нее самоубийцы, потому что он выходит не на волю, а неизвестно куда. Выхода из этой ловушки нет, так как мы не знаем, откуда пришли.

Поистине, я не могу быть спокойным, прочитав гору взаимоисключающих книг.

Действительно, остается согласиться с писателем, что существовать можно только с презрительным смехом над лживыми клятвами закономерности. Какие закономерности могут быть у человека, который живет от нуля до ста лет, сознающего, что История с ним и на нем не запнется даже. Так хочется покорить Рим или написать “Братьев Карамазовых”. Но и то и другое – плодородный перегной на моей могиле: для учебника истории, для Великих Призраков убившего меня прогресса. Посмеяться запальчиво над судьбой и вызывающе крикнуть: “Попробуй заставить меня застрелиться!” К сожалению, это тоже предполагает некоторое антропоморфное отношение к судьбе.

Теперь я успокоился и окончательно эволюционировал под обитателя чулана. У меня теплая шерстка. Если кто-то направляется в мою сторону, я чувствую это уже издалека, иногда даже перехожу здесь меру. Иначе – я научился это делать – я просто притворяюсь мертвым. О, я могу кусаться, как мурена, но все же предпочитаю не высовываться до самой последней возможности. При мне вы можете не выбирать выражений и вытворять все, что вам заблагорассудится. Я буду глядеть в другую сторону и не пошевелю пальцем. Вы даже можете вытереть об меня ноги. Я оправдаю себя, что отдаю и рубашку, хотя на самом деле я бы все на свете отдал, чтобы разорвать вас на кусочки! Но вы об этом можете не думать. Об этом буду думать я, когда вы уйдете. Вы ведь все равно когда-нибудь уйдете. Ведь в чулане живу только я, а другим здесь делать нечего. Нет, совсем нечего. Я ведь все равно всех пересижу в своем чулане. И вам, голубчики, только и останется, что убираться восвояси!.. Даже если бы ОНА пришла сюда, я только спрятался бы еще лучше, так мне стало бы стыдно показаться в моем теперешнем виде, но из чулана бы я не вышел. Нет, после, всего, что произошло, это было бы все равно невозможно.

Нет, послушайте: я оглох, чтобы звуки меня не травмировали. Для этого же я и ослеп. Я нем, как рыба – несчастное стремление к разговорам слишком дорого мне стоило. Я не разглашаю своих мыслей. О, смех и позор! – у меня их нет, нет мыслей! Так, один туман и мечтания. Ничего существенного, ничего, ради чего стоило бы на костер... При этом нельзя сказать, что я хорошо устроился.

Я откровенен. Я был плохим человеком и стал хорошим обитателем чулана. Мне все же есть, где ползать, а это очень немаловажная вещь в моем положении. Я окружил себя вещами. Я питаю к ним слабость. Вы не понимаете того удовольствия жить в четырех углах среди скромных и служащих тебе вещей, у каждой из которых своя судьба, о которой я лишь догадываюсь и всей душой сочувствую. Ведь каждая из них была чем-то иным до того, как попала в этот чулан. Изредка они рассказывают мне.

Есть у меня и одно важное занятие: я читаю бесчисленные фолианты, которыми я загодя запасся. Благодаря им я несколько подавляю соблазн отсюда сбежать, потому что было бы неправдой сказать, что я совсем ни о чем не жалею. О, разве люди смогут когда-нибудь сравняться с книгой? С этим выверенным, выдержанным, кристаллизованным миром! Где каждая строка несомненная истина, даже если она опровергается следующей за ней строкой! Как спокойно с ними и просто.

Образование, как алкоголь – извечное стремление к наполненности, но более – к отгороженности. Сам процесс чтения, наравне с обзаведением “сведениями”, выступает в той же роли закупорщика болезненной восприимчивости, как и процесс приближения к бутылке. Наполненность лишает опасное и безжалостное новое возможности найти место в чувствах.

Это стремление к завершенности, к отрешению. Но установка на отрешение приводит к ослаблению восприятия, и уже не только негатив, но и весь мир в целом оказывается под прицелом печального подозрения...

Все уже умерли, вот в чем дело. Мы лишь потенциальные мертвецы. Но можно закрыть глаза на то, что далось нам в просвещении, и заявить, что все наоборот живы, коли живы мы, коли есть Бог, или что со смертью придет одна только смерть и никаких сожалений.

Жизнь это калейдоскоп: случайный набор стекляшек посредством таинственных – всего трех – зеркал создает иллюзию законченных построений, которые кажутся заранее запланированными, тщательно отобранными и неизменными. Перед глазами проходит вереница случайностей, превращаясь в узоры закономерности и предусмотренности. На самом деле – мир это грандиозная фантазия, стянутая из россыпи стеклянных осколков магнитным полем Земли...

О какой бездне вещей передумано за это время!.. Но даже если бы фолианты кончились, я бы все равно не мог отсюда уйти. Делать вылазок нельзя, ибо это место принципиальное. Это было бы повторением истории и повредило бы благородству выбора. Нет, я все вытерплю и, возможно, приду к такому безумию, что начну писать сам.

Кстати, я был на пороге самого обычного, самого тривиального безумия (насколько безумие может быть “обычно” и “тривиально”). А, может быть, говорить в прошедшем времени – это излишняя самонадеянность? Вы, наверное, решили именно так. Действительно, чем еще можно объяснить чулан? И я отнюдь не оспариваю это мнение. Разрешите мне сойти с ума!

Так что можете считать, что за порог чулана я попал с порога безумия. Но это ничего не объясняет, согласен. И все же примите к сведению, что я вас отнюдь не разыгрываю. О, я не так плохо воспитан или наивен, чтобы ломать комедию или делать драму из своей жизни – с целью привлечь ваше внимание.

– Да мы верим, верим! – восклицаете вы.

Ну что ж, коли мы договорились, я продолжаю.

Итак, я снисходительно опишу мой образ жизни. Нет, я не идеолог чулана, но только жалкая его жертва. Ни единой минуты жизни я не прожил вне его. Но то, что я жертва, требует поисков виновных. Я их не ищу. В конце концов, не такая уж я и жертва. Не все ли равно где жить, если, скажем, ты болен чумой (или больно умен, что то же самое). И если вы сейчас войдете ко мне, добрые и злые (не дай Бог!), вы увидите ясное подтверждение этой мысли. Здесь все напоминает катастрофу. Вы даже не станете здороваться со мной. О, порой мне кажется, что я и сам превращусь однажды во что-нибудь странное и противное (в драную шапку, скажем), чтобы, попавшись вам на глаза, вызвать смех и досаду. О, нет, я без претензий: таракан не ропщет! Не я ли сам все так устроил?

Но почему жизнь должна быть легкой? Хорошая жизнь, когда легко добиваются желаемого, или плохая, когда трудно: но сами желания – это цвет жизни, примета или вешка, чтобы хоть куда-то двигаться. И какое же раздолье мечтать о лучшей доле среди полного, а лучше, частичного мрака. А не лежать, как я сейчас, на диване, утерявшим жизнь среди снов и буковок.

Или эти постоянные жалобы, что мы не нужны на земле... Как будто все надо постоянно измерять землею. Качество, без сомнения, интеллигентного, но, еще более, тщеславного разума: чтобы наше имя не затерялось. Желание стать выше среднестатистического человека. Малая автономная устойчивость. Постоянная ориентация на абстрактные миллионы, которые почему-то должны нас судить. Прославиться можно только в широком кругу – вот и причина интереса к широкому кругу. Широкий круг как расширение нас самих. А если я чувствую себя широким уже сам по себе, хотя бы как подданный жизни, еще более смерти, еще более тайны, название которой – абсурд. Что это? Ну, если расшифровать: даны как бы два алмаза: индивидуальная жизнь и окружающий мир, и они без всякого плана, смысла и чьего-либо ведома брошены под ноги свинье, имя которой – страдание и исчезновение.

Как видите, моя мысль не уснула в чулане, она заботится даже о вас, хотя, может быть, приобрела диковинные направления. Но разве это не законно и не интересно? Хотя бы из разряда того интереса, ради которого ходят в цирк?

Настоящий исследователь, а не халтурщик с граблями, который лениво ковыряется на доверенном ему участке, наверное, очень бы заинтересовался таким явлением, усердно подыскивая ему объяснения и низвергая на меня бездну подозрительного участия. Что ж, возможно, он будет прав. Даже если я не признаю своей вины, я тоже могу констатировать факт: для этого достаточно быть и пациентом.

Я самоед...

Да, но прежде всего, я существо отдельное, выкинутое за ворота, пусть хреновенькой, социальной гармонии. Социальное – ужасно, как гнусность, которая лезет в душу. Лежало бы оно, не носилось с собой, не лезло на первый план с постоянным требованием отступничества – я бы и внимания на него не обращал в его относительных формах: когда идут люди, со свертками, держась за руки, интересуясь снегом.

У них нет никакого иного критерия, кроме них самих. У меня нет никакого, кроме меня. Мы все в орбите своих идей. Больных и малых, деланных и неотступных. Мы собратья по несчастью, смотрящие друг на друга, как на врагов.

Я желаю добра. Я, существо, которое ползет, желаю добра. Я – парализованное добро. У меня нет его с собой. Где же я потерял его? Где, как не там же – в чулане!

Я доползу до своей двери и скроюсь за ней. Я буду строить жизнь всех мною потерянных. Мой долг непомерен. Перед сколькими из них лопнул банк с моим именем. Я сбежал со всеми капиталами. Но где же они?

Спрятался человек, спрятался. Смешался. Но не признал тождественности. Как не признал? Он все еще жаждет своего чулана? Нет, не чулана. Он слишком долго бился за свой чулан. Теперь он бьется с великим долгом. Он слишком много отдал за этот чулан.

Человек покупает себя у общества. Покупает, по частям распродавая все горячее и прямое. Теперь он скребет брюхом и все время чешется. Все зудит, все в тягость. Зачем читать, что дадут книги пресмыкающемуся? Выйти, поднять флаг? Но разве книги не предали меня? Как же это случилось?..

От человека ничего не осталось: одни побуждения, голые эмоции. Эмоция холода и эмоция потери. Как у кошки, которая не заметила машину, как у водителя, не обратившего внимания на кошку.

И еще. Раньше говорили, что службе назначен конец. Теперь ясно – что навсегда.

Не знаю только, к кому я все это пишу и почему мне все хочется оправдываться? Ну и что такого, что обитатель чулана? Не борделя же! Ну, обитатель. С чего бы уж, кажется? А вот этого я вам не скажу. Из тщеславия не говорил и не скажу.

– Так чего тогда городить? – скажете вы. – Это и так уже всем известно. Непонятно, на что ты рассчитывал?

Скажите и будете правы. Но я не так уж прост, как вы думаете. Неужели вы не знаете, что я лучше других могу начать громить свой чулан? Неужели я ничего не понимаю? А ведь намерение было совсем другое: намерение было – жить! Но, видно, жизнь не терпит никаких страховочных мер, хотя бы и для собственного блага. И не будет ли этого глупого и смешного крика: “Оставьте меня в покое – я еще не жил!” Вот оно – наказание! И хотя бы я тысячу раз признавал, что жизнь есть бред зарвавшейся органики – все это очень неприятно и грустно.

Я ведь никого не виню, кто загнал меня сюда. Теперь уже не виню. Я оброс шерсткой, у меня острые глаза, которые ничего не видят, но вместе с подвижной головой хорошо служат мне. Но, несмотря на это, я все жду ту минуту, когда вы зайдете в мой чулан, и все приобретенные качества откажут мне, и я окажусь в ловушке, и тогда вы можете подойти, если не побрезгуете, и вытереть об меня ноги.”

 

 

***

 

Чулан был готов и написан. Я лишь боялся, что снова покроюсь пятнами. Мать предложила взять академ. Я отказался. Как пловец, махнувший на все рукой, я отдалялся от берега, отдаваясь течению с покорством и безразличием таракана, попавшего в тот пресловутый стакан…

Мне не было дано узнать, куда унесет этот поток. Длинноволосый Вася с пятого курса перехватил меня на лестнице в библиотеку и предложил сходить на концерт…

 

Сперва я признал хиппи за комический балаган, призванный чуть-чуть развлечь меня. И я снисходительно согласился посмотреть, ни секунды не веря, что это меня увлечет…

Хиппи были интересны, но как-то не актуальны для моей утонченной (средневековой) жизни. Я познакомился с институтской Системой в первый же год своего пребывания у фонтана, но в полк не записывался. Внешне во всем подобный им – я был страшно другим по самой своей сути. Я был принципиальным одиночкой в свинцовых сапогах идей, которые приросли к земле. Хиппи же были легки, веселы – и непонятны, они несли моей жизни новые вызовы – и надо было созреть, чтобы принять их. Я созревал едва не три года. Или созревала ситуация. Уходила под воду Мессина, рушились три ее колонны  – моя земля, на которой я стоял – и хиппи оказались лодкой, любезно предложенной в последний миг. Лодка отплыла – и был окончен очередной акт жизни героя.

И жизнь снова изменилась – неузнаваемо и навсегда. Я много чего приобрел (новую любовь), и кое-что потерял (например, институт)… Но обо всем этом уже в другой повести…

 

 

***

 

…Я поддерживал связь со старым местом, своей "родиной" и старыми друзьями – еще восемь лет после переезда, вплоть до поступления в институт.

Но еще много лет я изредка навещал мою бабушку, с каждым разом оказывающуюся все менее суровой, все более беспомощной и любвеобильной к своему единственному внуку, смотрел на "мое" дерево, которое когда-то было ростом с меня, а теперь подняло крону выше низенького окна четвертого этажа моей бывшей квартиры, на детский сад, школу, площадку, где мы когда-то играли в футбол – на все более желтеющие и тускнеющие фотографии моего счастливого детства, прерванного, может быть, для того, чтобы я стал тем, чем я стал.

Кем бы я стал, если бы остался в раю? Разве в раю становятся кем-нибудь?

Но умерла бабушка, снесли хрущебы моей окраины. Повсюду растет новое, безразличное к тому, что было домом и небом жившего здесь когда-то народа. Может быть, еще растет мое дерево, еще более огромное, чем прежде. А, может, и его больше нет, как и всего моего детства, оставшегося призрачным портом приписки давно потерявшегося корабля. Мне больше незачем туда ездить, да я и не хочу – смотреть на незнакомый мне пейзаж. Но как на записанной картине – если оглянуться и пристально вглядеться вдаль, то, словно размытые силуэты, я увижу мокрые огни детсада, кусты “чаппараля” и темные спины домов, давно снесенных, существующих лишь в моей памяти.

 


Tags: Беллетристика, Круг
Subscribe

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…