Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Веселое время. Текст: Мата Хари (1)

 

По заявкам трудящихся на ниве контркультурной революции, взыскующих ответ на сакраментальный вопрос: что есть хиппи?..


Всем моим братьям – далеким и близким, в этом мире и в любом другом – посвящается…

 

ВЕСЕЛОЕ ВРЕМЯ


1.
История человечества знала немало странных событий и удивительных завихрений. С течением времени все они так или иначе получили какое-то объяснение, были втиснуты в рамки теорий, классифицированы в умных книгах, одним словом, во всем этом была обнаружена какая-то общая логика, и путь человеческих существ – пусть с оговорками, пусть с натяжками – был признан целенаправленным движением к прогрессу и прочим щекочущим самолюбие вещам. И все же на гладком полотне истории осталась одна досадная складка, можно сказать, неувязка, которая до сих пор не нашла никаких внятных, поддающихся этой самой общей логике, объяснений.

Эта заковыка – не вписывающаяся ни в какие рамки Великая Революционная Волна 60-х, непонятно, откуда нахлынувшая, и столь же непонятно, куда сгинувшая. Эта волна притащила из каких-то таинственных глубин столь плодородный ил (или какую там еще дрянь способны приносить волны), что взошедший на нем урожай не только поразителен по объему, так еще до парадоксов разнообразен, если не сказать противоречив. Веселые беззлобные Дети Цветов с их триадой «peace, love, freedom», пережившие свой час полной жизни в Лето Любви 67-го, и агрессивно-непримиримые новые левые, учудившие Парижский май 68-го с настоящими баррикадами и уличными боями. Маоисты, троцкисты, городские партизаны, террористы-идеалисты, вроде бойцов немецкой «Роте Армее Фракцион» Ульрики Майнхоф или Андреаса Баадера, итальянских «Красных бригад» или американских «Черных пантер»… И тут же великий шоумен и трикстер Эбби Хоффман, отец-основатель йиппи («наша цель – сбить всех с толку»), который чего только ни вытворял, на пальцах доказывая гниль и фальшь общества подавления и потребления – вот (все в том же 67-ом) с галереи для посетителей на нью-йоркской бирже он с несколькими приятелями высыпает на головы деловым людям тысячу однодолларовых купюр. И что же, основной инстинкт срабатывает – в первый и последний раз за всю историю работа биржи парализована, люди, ворочающие миллионами, бросаются ловить вожделенные бумажки…

А параллельно с этим, как грибы после дождя, в Америке и Западной Европе начинают одна за другой расти хипповые коммуны, не только городские, но даже сельскохозяйственные, и почти с той же скоростью возникают новые религиозные течения и секты, западный мир открывает для себя мистические учения Востока – буддизм, даосизм, кришнаизм, дзен, производится ревизия христианства в духе общей либерализации нравов, и в свет выходит знаменитый плакат с лозунгом «Wanted» («Разыскивается»), изображающий Христа в облике хиппаря.

И набирает обороты ревущий, рычащий, кричащий рок – в мир одна за другой врываются «Deep Purple», «Rolling Stones», «Jefferson Airplane», «Doors», «Pink Floyd», «Led Zeppelin», Джими Хендрикс и Джанис Джоплин. Выходят рок-оперы «Jesus Christ Superstar» и «Hair». Новые музыкальные вибрации захватывают мир, и он окончательно сходит с ума. («Главное в РОКе – резонанс. Если первый же дребезжащий аккорд гитары – еще не зонг, не мелодия, не игра – вызывает волну дикого кайфа, и мир меняется – это РОК.» Гуру. «Канон») В 69-ом происходит легендарный фестиваль в Вудстоке («Три дня мира, музыки и любви»), где собирается 400 тысяч человек и выступает немыслимое созвездие лучших музыкантов, но даже не это главное. Главное – достигнутая концентрация правильного духа, когда количество перешло в качество (такой качественный скачок, собственно, и есть революция – в отличие от эволюции, фазы накопления количественных показателей), и идеал жизни был реально осуществлен на практике. Несмотря на немыслимую цифру присутствовавшего народа, там не было зарегистрировано ни одного акта насилия и ни одного преступления, а организаторы наплевали на деньги и не только сделали вход бесплатным, но еще и даром раздавали еду. «Freedom, freedom…» – не пел, не кричал, не стонал – вибрировал со сцены Ричи Хэвенс, «Freedom, freedom…» – экстатически вторила развалившаяся на траве толпа…

Все это пестрое карнавальное разноцветье поддерживается и питается нарастающей Психоделической революцией (с ее апостолами Тимоти Лири, Джоном Лилли, Теренсом Маккеной), сделавшей одно величайшее открытие: кайф не может быть личным делом, да и нет никакого кайфа, а есть лишь ключи к «дверям восприятия» («Doors of Perception» Олдоса Хаксли), и если вставить такой ключ в замочную скважину, сознание выйдет на волю и расширится до границ вселенной, окончательно соединив в одно неразрывное целое всех участников карнавала. Иллюзии относительно эффективности психоделического воздействия были столь велики, что оно казалось чуть ли не панацеей: «Я предлагаю, наконец, чтобы каждый, не исключая президента и все их сборище генералов, чиновников судей и юристов… нашел себе доброго наставника в лице индейского вождя или гуру и подверг свое сознание действию ЛСД. Тогда, я предсказываю, нас всех осенит благодать и мы выйдем на простор, вырвемся из наших условных социальных одежд, из тисков нашего правительства и даже самой Америки и объединимся в мирную общину», – призывал примкнувший к революции битник Ален Гинзберг. А Кен Кизи с Мэрри Пренкстерз чуть не всерьез обсуждали, как запустить кислоту в нью-йоркский водопровод. Естественно, с самой благой целью…

Самыми странными из революционеров были, конечно же, хиппи. Таких революционеров еще не водилось: эти антиконспираторы из кожи вон лезли, чтобы бросаться в глаза: яркие, кричащие цвета в самых немыслимых сочетаниях, «фантастический набор предметов туалета, позаимствованных из разных эпох и у разных этнических групп: развевающиеся восточные одеяния, мундиры эпохи гражданской войны (естественно, их, американской. – М. Р.), индейские уборы из перьев, викторианские пеньюары, смокинги 30-х годов» (Ш. Кейвэн. «Коммуна хиппи в Хейте»), лохмотья, заплатки, прорехи в самых неприличных местах, порой совершенно голое тело (ужас! ужас!), расписанные красками лица и торсы – и, наконец, эти невозможные, ни на что не похожие, вызывающие патлы! И ладно бы только у девочек. Но у мальчиков! Заче-е-е-ем?!!

О, волосы значили так много – от «космической антенны» до «флага идейной конфронтации», это был символ новой эстетики и, одновременно, – символ отрицания догм «старого мира» и наглядное доказательство от противного условности всех принятых в нем определений, доводивший обывателей буквально до белого каления. «Длинные волосы не оставляли места поверхностному увлечению. Они вызывали скандалы в семье, нарекания школьных властей и преследования полиции. Длинный хайр нельзя спрятать. Можно скрыться в укромном месте, если вы гей или коммунист, курите траву или выступаете против войны, если ненавидите своего начальника. Можно тайком слушать «Битлз»  у себя в комнате. Но длинную шевелюру спрятать нельзя: отпустить волосы – значит выйти из укрытия и открыто примкнуть к контркультуре.» (Эбби Хоффман. «Вот она суть»)

В какой-то момент разноцветная революция достигла такого размаха, что, как говорили, «каждая домохозяйка исповедовала нонконформизм», и казалось – вот она победа. Но такая победа, как очень быстро выяснилось, несла в себе поражение. Домохозяйки не бывают нонконформистами. Они лишь мимикрируют под внешние признаки нонконформизма, внутри оставаясь домохозяйками (точно так же, как они мимикрируют под серьезных политиков в костюмах и галстуках), и таким образом размывают и уничтожают революцию.

«Безумие творилось во всех направлениях, каждый час… Ты мог отрываться, где угодно. Это было всеобщее фантастическое ощущение, что все, что мы делаем, правильно и мы побеждаем…

И это, я полагаю, и есть та самая фишка – чувство неизбежной победы над силами Старых и Злых. Ни в каком-либо политическом или военном смысле: нам это было не нужно. Наша энергия просто преобладала. И было бессмысленно сражаться – на нашей стороне или на их. Мы поймали тот волшебный миг: мы мчались на гребне высокой и прекрасной волны…

И сейчас, меньше пяти лет спустя, можешь подняться на крутой холм в Лас-Вегасе и посмотреть на запад (имеется в виду, в сторону Сан-Франциско – М. Р.), и если у тебя все в порядке с глазами, то ты почти разглядишь уровень полной воды – ту точку, где волна в конце концов разбивается и откатывает назад.» Хантер Томпсон. «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» (написано «в омерзительный год Господа нашего, 1971-й», когда им казалось, что все уже позади, а нам еще только предстояло).

Это настроение как нельзя точно передает финал фильма «Вудсток», где под музыку Хендрикса, звучащую как бы из параллельного мира (сцена пуста, праздник окончен, да и сам Хендрикс к моменту создания фильма уже умер, как умерли и многие другие – Марк Болан, Джон Бонэм, Джанис Джоплин, Джим Моррисон, Брайан Джонс, Джон Леннон… Безмерен мартиролог великих и безымянных малых: слишком интенсивно, слишком нерасчетливо тратили все они энергию земного воплощения, отпущенную на отдельную человеческую особь), по вытоптанному полю под моросящим дождем среди куч сжигаемого мусора бродят последние – мокрые и взъерошенные – птички, отставшие от Великой стаи, снявшейся с места и скрывшейся в неизвестном направлении…

На исходе 70-х истосковавшийся по карнавалу, который буквально на глазах шел на убыль, Эбби Хоффман наткнулся как-то в Центральном парке Нью-Йорка, где еще совсем недавно он проводил многотысячные хипповые хэппиниги, на странно узнаваемую тусовку. «Он набрел на живой 67-ой: волосатый пипл в туниках с психоделическими разводами, с хайратниками и расписанными акварелью лицами. С восторженным воплем Эбби бросился обнимать ожившую юность, но та сбросила бутафорский парик: «Мы не хиппи, мы массовка». Милош Форман снимал фильм по мотивам «Hair»…» (Николай Сосновский. «Веселый клоун революции, мудрец Нации Вудстока»). Он протерпел еще целых 20 лет, а потом все-таки не выдержал – в 89-ом, словно предчувствуя еще более страшную яму 90-х, покончил с собой. По иронии судьбы (уж кто-то, а Хоффман-то знал в иронии толк), это произошло в городке под названием Нью-Хоуп, то есть Новая Надежда…

Да, пассионарная волна схлынула, оставив после себя множество разноцветного хлама, так или иначе приспособленного, в конце концов, обществом потребления (ведь оно умеет потреблять решительно все) для самых разнообразных нужд: комфортный и безопасный Нью Эйдж с благовониями, колокольчиками и прочими Путями к себе, трансперсональную психологию, групповую психотерапию, интерес к астрологии, оккультизму и разнообразной мистике, движение за права животных, женщин, детей, инвалидов, сексуальных и национальных меньшинств, легализацию абортов, политкорректность, экуменизм, феминизм, постмодернизм, понятие виртуальности, этно во всех формах, толерантность к сексуальным перверсиям и прочей поведенческой экстравагантности – в общем все, что так или иначе подходит под категорию смягчения нравов. В общем-то, куда ни копни, так или иначе наткнешься на последствия 60-х, другой вопрос, этих ли самых плодов добивались адепты «нового сознания»? И вообще – чего хотела, чего искала и на что надеялась эта разношерстная, неорганизованная, так и не сформулировавшая для себя ни единого, не противоречащего самому себе, определения толпа?

 

Термин «контркультура», вероятно, единственный, под знаменем которого можно объединить эту хаотичную безответственную массу, появился в 1960 г. Честь формулировки принадлежит Теодору Роззаку, одному из главных идеологов контркультуры: он видел в ней «некий целостный феномен, объединяющий различные духовные веяния, направленные против господствующей культуры». Другой столп идеологии, Чарльз Рейч, уверял: «Задача, стоящая перед молодым поколением, заключается в том, чтобы быть учителями и способствовать распространению великого процесса освобождения и обретения себя. Обретение самого себя разрушает власть корпоративного государства, как волшебный поцелуй разрушает злые чары». (Они были людьми старшего поколения, эти профессора-теоретики, потому излагали мысли по старинке – неповоротливо и скучно, точно на партсобрании. Что поделаешь, простим старикам.)

В 67-ом в Лондоне прошел международный конгресс по «диалектике освобождения». Съехался весь цвет теоретиков контркультуры, явился даже главный идеолог новых левых Герберт Маркузе. Царило там, чего уж греха таить, как водится на таких мероприятиях, обычное академическое словоблудие, но откуда же прикажете брать цитаты? Главное же, что было там провозглашено, что революция на данном историческом этапе понимается прежде всего как «революция в сознании». И еще один замечательный принцип, которого, кажется, не заявляла еще ни одна революция: «мы не протестуем, мы празднуем». Но собственно, это был уже не перспективный план, а, скорее, подведение итогов – после 67-ого Движение стремительно пошло на убыль.

Что же стояло за «революцией в сознании»? Американский социолог Ш. Кейвэн, практически с самого возникновения изучавшая самую знаменитую и самую многочисленную хипповую резервацию Хейт-Эшбери (Сан-Франциско), в книге «Коммуна хиппи в Хейте» приводит выявленные в результате полевых исследований следующие идейные установки:

«человек должен быть свободен;

достичь свободы можно, лишь изменив внутренний строй души;

душевному освобождению способствуют наркотики;

поступки внутренне раскованного человека определяются стремлением оберегать свою свободу как величайшую ценность;

красота и свобода тождественны друг другу, и реализация того и другого – чисто духовная проблема;

все, кто разделяет сказанное выше, образуют духовную общину;

такая духовная община – идеальная форма общежития;

все, кто думает иначе, заблуждаются».

Коммуна – эта величайшая ценность хиппистского идейного арсенала, вожделенная утопия, материализованная проекция Небесной Хипляндии, где идея братства доведена до логического предела: коллективность мыслится как трансперсональная категория. «Этическая максима любви в коммуне хиппи предписывает ее членам чтить интересы другого как свои собственные, не превращая другого в средство достижения своих целей, делиться с другими всем, чем располагаешь, и считать свое достояние общим достоянием» (Ш. Кейвэн. «Коммуна хиппи в Хейте»). Для реализации идеала (не просто в утилитарном, но, так сказать, в высшем смысле) служит практика восприятия личного чувственного и духовного опыта как конкретной реальности, происходящей здесь и сейчас. Снимая барьер между субъективным и объективным, не просто уравнивая их в правах, но в каком-то смысле подчиняя объективное субъективному, хиппи дошли до пределов физического мира и смело перешагнули границу материальности, не только провозгласив принципиальную равнозначность материального и ментального, но и установив между ними нерасторжимую взаимосвязь. Таким образом «альтернативная реальность», актуализированная ментальным усилием, имеет шанс стать подлинной реальностью, проявляющейся здесь и сейчас. (Уф, ну и терминология.)

Модель, которую хиппи самонадеянно провозгласили исключительно новой, как водится, была ничем иным, как хорошо забытым старым. Это заметили даже советские ученые, в реферативном сборнике под умопомрачительным названием «Массовая культура и социально-культурный авангардизм в буржуазном обществе» (М.: ИНИОН, 1976), выпущенным под грифом «для служебного пользования» черным по белому написавшие: «Согласно этой утопии, община не высится над каждым ее членом как внеположный его личности институт, а интериоризорована его психикой, являясь внутренним фактом сознания. Здесь напрашиваются аналогии с родоплеменной жизнью примитивных коллективов, причем эти аналогии охотно подхватываются и одобряются самими хиппи».

Ну, скажи на милость, какая тайна! (Нет, что ни говори, а информационную политику СССР определяли тяжелые шизофреники в стадии обострения. Это они, наверно, побаивались: вот, дескать, прочтет какой-нибудь идейно нестойкий член коммунистической общины, да и задумается – зачем же надо мною-то, горемычным, высится эта махина, как внеположный моей бесценной личности институт? И отчего ж бы это я не могу интериоризировать ее своей психикой, сделав внутренним фактом сознания? И, покумеков, сообразит, что дело тут, пожалуй, не только в аналогиях с примитивными коллективами, а больше в исключительной добровольности идеалистического коммунарского порыва, и царство его не от мира сего.)

Но вернемся к «родоплеменным аналогиям». Как минимум с конца XIX века известно, что существует два принципиально разных типа мышления. Это научный факт, путь к которому был проложен с противоположных концов – со стороны психологии и со стороны антропологии (как водится в науке – хронологически и диахронически). Первый тип – хорошо известное рационалистическое мышление, основанное на причинно-следственных связях, которым современное человечество пользуется изо дня в день.

Второй, более древний, работает на принципах смежности и сходства, весь космос, все сущее представляется такому сознанию пронизанным бесчисленными взаимосвязями единством. В этом мире не бывает прямолинейных решений и четко разграниченных формулировок. Границы определений всегда размыты – это диалектика от противного, не знающая оппозиции «да/нет», но лишь позицию «и то, и другое». (Вот, например, формулировка краеугольной доктрины, данная Т. Судзуки, основным популяризатором учения дзен для Западного мира, как раз в интересующий нас период: «Истинный путь не труден, он лишь отвергает отбор и выбор». На сеансах по теории и практике учения, выпив поднесенный ассистенткой стакан воды, 90-летний старец изрекал: «Только когда вы поймете, что вода выпила меня так же, как я выпил ее, вы поймете дзен».) Это так называемое мифологическое мышление. Объясняя принцип его работы, Люсьен Леви-Брюль еще в 1910 г. ввел в научный оборот понятие партиципации или «закона сопричастия».

По существу в этой модели нет большой разницы между материальным и нематериальным, ибо они без больших хлопот свободно перетекают друг в друга. Примечательно, что время в этом типе мышления выступает не только как циклический феномен, но как бы принципиально нелинейно – прошлое, настоящее и будущее, вообще говоря, чистая условность, поскольку при соответствующих действиях актуализируются одновременно – пользуясь гораздо более поздним определением – здесь и сейчас. Примечательно, что и взаимоотношения с временем у хиппарей складывались совершенно в духе архаичной модели: все та же Кейвэн утверждает, что «хиппи считают часы и календарь порочными изобретениями цивилизованного мира, с помощью которых этот мир навязывает свой произвольный порядок необъятному, длящемуся настоящему… Для хиппи течение времени – не количественный, линейный, а качественно-ценностный, нелинейный процесс». Ну да, известно – на вопрос: «Который час?» настоящий калифорнийский хиппарь без запинки отвечал: «Good time» или «Bad time», – в полной зависимости от настроения.

Еще одна интересная деталь. Французский психолог Жан Пиаже, посвятивший себя исследованию коммуникативных механизмов, на основе опять-таки многолетних исследований выявил закономерность: психика человечка до шести лет работает по тем же принципам, что и архаическое мышление. Мысль в рамках рационального социализированного сознания он назвал «эгоцентрической» и вывел из нее «понимание в результате общения». А мысль в рамках иррационального сознания он назвал «аутистической» и вывел из нее следующее: «аутизм, именно потому, что существует индивидуально, остается связанным с представлением, с органической деятельностью и самими движениями только посредством образов». Последнее он назвал «мыслью мифологической».

Ну, в инфантилизме что хиппарей, что всю контркультуру в целом не упрекал только ленивый. И поступал, вероятно, правильно. Но назвать – еще не значит объяснить, и упреки – плохое подспорье анализу. Почему в 60-х годах прагматичному, технократичному и жестко структурированному Западному миру потребовалось противопоставить именно такой – инфантильно-архаический проект? Какие бы причины «молодежного бунта» ни называли и ни выискивали историки, социологи, психологи и философы («омоложение» послевоенного общества, повышение уровня жизни, повышения уровня образования, увеличение объема гуманитарных дисциплин в университетах, увеличение свободного времени у студентов, материальные потребности которых удовлетворяют родители, авторитарное воспитание в семье, наконец, жесткое противоречие между годами свободных студенческих штудий и дальнейшей профессиональной реализацией, которая для значительного процента университетских выпускников оказалась принципиально недостижимой просто в силу ограниченности соответствующих рабочих мест) – все они были и остаются ничего или очень мало объясняющими частностями.

Контркультура возникла именно потому, что Западная цивилизация дошла до предела рационализма, прагматизма и унификации. Все системы микро- и макромира функционируют одинаково: возникновение, развитие, апогей, деградация, разрушение. Апогей и есть достижение максимальных характеристик всех параметров системы, точка ее высшего напряжения. В этой точке и возникает парадокс – из конфликта максимальных системных характеристик. И происходит системный сбой – залог всего будущего прогресса. Для обнаружения «точки разборки» нужно только одно – выяснить, какую именно систему мы имели в виду, иначе все наши умозрения будут в лучшем случае приблизительной пристрелкой, в худшем – стрельбой из пушки по воробьям.

Так, например, Филип Слейтер попытался набросать портрет «молодежного бунта», отталкиваясь от параметров хорошо известного «старого мира»: «Старая культура, оказываясь перед необходимостью выбора, склонна предпочитать права собственности правам личности, требования научно-технического развития – человеческим потребностям, конкуренцию – сотрудничеству, средства – целям, секретность и скрытность – открытости и откровенности, формальное общение – самовыражению, стремление к цели – удовлетворенности, «эдипову» ревнивую любовь – любви ко многим и т. д. Контркультура склонна предпочитать обратное в каждом из этих случаев» («Погоня за одиночеством»).

Так, да не так. Сама система прямолинейных оппозиций – есть продукт голого рационализма «старой культуры», и о чем тогда говорить? Но дело даже не в этом. Дело в том, что все названные параметры – для обеих систем – лишь лежащие на поверхности следствия гораздо более общих, скрытых от взгляда закономерностей.

Дать внятного объяснения контркультуре никто не смог именно потому, что, несмотря на подсказки, пытались с помощью одной логики (или статистики, или что у них там еще под руками) анализировать материальные факты и прочие социально-политические, на раз вычисляемые параметры. Нет! Системный кризис достиг такого размаха, потому что сама система была куда больше и шире, чем просто структура общественного устройства. Точка отсчета контркультурного взрыва лежит, прежде всего, в ментальной – если угодно, иррациональной сфере. И 60-е знаменовали кризис самого, так сказать, алгоритма рационалистической западно-европейской цивилизации.

Tags: идейное
Subscribe

  • Мировоззрение

    Человек задает вопрос и получает какое-то количество ответов. Например, он спрашивает: что такое «русская духовность»? И ему…

  • Ветер

    Внезапно вспомнил странное впечатление на одном недавнем мероприятии: это совсем неплохо – теперешняя относительная бедность. Она…

  • Глобальное

    Человек обзаводится идеями – словно одеждой в магазине готового платья. Он заявляет, скажем: «Я люблю свободу!» или даже:…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment