Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Армагеддон закончится в четыре. Часть 1


 


Армагеддон закончится в четыре (или Дама с болгаркой)

 

 

 

 

У меня были тяжелые дни и месяцы – в эти полтора года. Я долго ждал приговора, который ни в каком случае не мог быть оправдательным. Это была жесткая очистка прошлого и всего моего нутра. И теперь мне ясно, что без этого – не стоило ехать в Израиль. Надо было ехать туда именно таким – другим человеком, смиренным и отпущенным на свободу. За новой жизнью, новым собой.

Это лучшее основание для похода в неведомые земли и к нежданным приключениям: когда ничто не держит в старых, когда ты никому ничего не должен, ничем не связан и ни один твой поступок не вызовет упреков и не породит вины.

Впрочем, все поступки – это источник возможной вины, череда новых следствий с неизвестным результатом. В любом случае, тут возникает очертание новой судьбы, это первые шаги по новой дороге, затянутой пока полным туманом, что и чарует в ней. И первые шаги должны быть смелы и прекрасны, – ибо от них зависит и вся будущая история. Витязь у камня должен сделать верный выбор.

 

В воздухе теряешь уверенность в себе. Ко всему надо привыкать. Я не летал 15 лет – и что-то постоянно замирает в области шва. Это не страх… Или страх? Но в любом случае тут неуютно. Куча людей, орущие дети. Им тоже здесь плохо, как и мне. А взрослые даже могут есть. Привыкли уже? И никто не смотрит в иллюминаторы. Да там и неинтересно: рыхлые белые облака внизу, синее небо вокруг. А потом мы и вовсе потонули в сплошной облачности, как в молоке.

И Селин грузит своей мизантропией! Вот ведь подходящее чтение: "Путешествие на край ночи". Читал тоже 15 лет назад – и ничего не помню. Да и мудрено запомнить: весь текст на одной ноте, сплошная депрессия и облом. Лишь пара трогательных сцен человеческой доброты, которой сам автор ужасно удивлен.

В самолете кажешься себе маленьким и беспомощным. Самолет израильский – но в нем говорят в основном по-русски. Иногда для разнообразия звучит английский и иврит. Я пытаюсь вслушиваться и понимать (не иврит, конечно). Надо не забывать, что теперь я лечу в настоящую заграницу, где не был все те же 15 лет.

 

Кажется, что декоратор этой части картины не стал особо заморачиваться, создавая новый антураж. Воткнул несколько пальм и успокоился. У меня полное не-ощущение Израиля и заграницы. Может, потому, что говорим с Мангустой (встретившей меня в аэропорту) по-русски. Она в розовом вязанном шарфе, чтобы я отличил ее в толпе. Хорошо, что тут не было спартаковских болельщиков. Своими близорукими глазами я увидел приветственно приподнятую руку, а потом шарф. И уверено встал на след.

– Не сморщенный карлик? – спросил я ее, целуя в щеку. Ведь мы увидели друг друга первый раз. И она точно была не им.

Мы ехали на электричке, за окном была ночь и огоньки. Такой "пейзаж" есть везде. И колонны стоящих в пробках машин на окраине Тель-Авива. Электричка, впрочем, иная, красная, в два этажа, с мягкими сидениями и столом.

Нет, Мангуста не подвела. Она очень симпатичная, открытая, естественная, – мне с ней легко. Это очень важно. И она пристально смотрит в лицо, как я люблю. Тембр голоса сперва удивил, но я быстро привык. Акцент – скорее киевский.

У нее милая улыбка: такой иронический серпик или натянутый лук, – очень детская и доверчивая.

…На станции Беньямина сели в ее авто, потрепанную видавшую виды "субару" – и покатили в магаз за продуктами. Денег у нее нет вообще: на последние она приехала встречать меня в Бен-Гурион.

– Если бы мы не встретились – мне не на что было бы вернуться, – говорит она.

Ух, как безоглядно она живет!

 

 

Ночью на песчаном пляже в Доре осуществилась главная мечта, что я вообразил себе перед операцией: как я гуляю с ней ночью по берегу моря. И звезды в небе:

 

Как важно иметь окно

И хороший вид из окна,

Как важно мечтать о ночи

С запахом бугенвиллий,

О нашей прогулке к морю,

Которой, возможно, никогда не будет… – и т.д.

 

Лишь теперь я узнал свою ошибку и главный секрет Израиля, тщательно всеми скрываемый: бугенвиллии не пахнут! Какой облом! Хоть ради этого надо было сюда приехать.

Но я не чувствую не только запаха бугенвиллий, но и запаха моря. Скорее – какой-то бани. Это отзвуки гари от недавнего и еще недотушенного пожара под Хайфой, до которой отсюда рукой подать.

И море выглядит больше озером, с островом прямо перед нами, – кажется, до него можно добрести по мелкой воде. А какое оно соленное, я словно купался в рассоле! Последний раз я купался в нем 21 год назад, и основательно подзабыл. Зато я услышал цикаду, одинокий голос в прибрежных кустах. А вообще дикого берега тут, вроде, нет совсем.

Нет, это не Израиль, меня разыгрывают! Обшарпанные стены прибрежных строений, ржавые ограды, мусор и точно такие же дороги в точно таких же фонарях. Все очень похоже на Россию или даже Украину. И мне это нравится! Я чувствую себя как дома.

Мне вообще все нравится и будет нравиться "без извилин" все эти десять дней. Ничто, как в волшебном сне, не омрачит моего пребывания здесь. Я так решил, и так оно и будет.

Городок Зихрон Яков, местный цент жизни, – зеленый, аккуратный, весь в цветах, – и с очень приличной камерной архитектурой. Провинциальных городков такого качества у нас нет. В нем есть даже пешеходный Арбат. Пейзаж здесь холмистый, и в местной застройке постоянно используются выигрышные моменты рельефа. Земли, впрочем, мало, поэтому склон всегда идет в дело.

"Деревня" Бат-ШломО, где живет Мангуста – того же рода. Она красиво лежит на небольшом холме, выглядывает желтыми стенами и красными крышами из огромных кипарисов. Нет, это я увидел уже в последующие дни.

Деревню основал сам Ротшильд в конце 19 века, и Мангуста живет в доме, где располагался секретариат его здешнего фонда. Живет в маленькой "квартирке", с выходом на широкую веранду-галерею, где теперь обитает ее мастерская. В квартирке, которая последний раз ремонтировалась, думаю, еще до ее рождения, две комнаты, большая из которых одновременно и прихожая, и кухня, она же проходная – в лишенную двери другую, детскую комнату, и в ванную/дабл.

Два высоких арочных окна смотрят в красивую холмистую долину, расчерченную разными оттенками зелени. Квартирка очень мала, зато стены, едва не в метр толщиной, хорошо хранят холод. И высокий потолок в белой вагонке, над которым только чердак, не мешает дышать тихим деревенским воздухом, льющимся из-за распахнутого окна.

А за окном, оказавшимся со стороны долины на уровне второго этажа, меж полудиких инжиров пасутся ослики…

Я понял, что живет она очень аскетично и просто. Ходит по дому в сапогах. Не готовит. Не наводит порядок. Всюду высокохудожественный бардак и мебель – в разной степени упадка и разрушения. В общем, Гекльберри Финну бы понравилось.

Пока Дашка, семилетняя мангустова дочка, гостит у бабушки, я буду жить в ее комнате и спать, как девочка у медведей из сказки Толстого, на ее кровати.  

Долго не мог заснуть от комаров и возни мышей. И лишь заснул – проснулся от шума дождя. Настоящего ливня, которого здесь не было полгода. Как и обещал: я привез с собой дождь и потушил пожар под Хайфой лучше всей российской авиации.

 

Утром поехали в Зихрон – выставить мозаичные горшки и столики Мангусты на лотке перед небольшим кафе – на продажу. Мангуста рада, что за ночь я не превратился в чудовище. Ну, с чего бы? Разве в такое, которое расколдовывают поцелуем…

Наша первая экскурсия – в Кейсарию, древнеримский город на берегу Средиземного моря. Недавно здесь была найдена табличка с текстом, подписанным Понтием Пилатом.

Повсюду красные, оранжевые и желтые бугенвиллии, плантации бананов под сеткой, каждая банановая кисть висит в отдельном синем пакете. Коттеджный район, раскинутый вдоль моря, по которому мы катились, – один из самых дорогих в Израиле, по словам Мангусты. Действительно, очень "пафосная" архитектура (как говорят в России). Аккуратные дома геометрической формы, большие окна, жалюзи, садики, ограды – все очень хорошего качества. Тут мы и заблудились, так как данное направление – не самый частый маршрут поездок моей хозяйки, но, однако, иврит куда хочешь доведет, а она за 17 лет жизни здесь прекрасно его освоила.

Вдоль моря на несколько километров тянется дивный римский акведук почти в рабочем состоянии. День очень неустойчивый: то солнце, то тучи. Неизменен только ветер. Так я это себе и воображал: штормящее зимнее море и песчаный берег – и мы двое. Я очень благодарен ей.

Когда выходит солнце – становится жарко. Смешно: их зима похожа на московское лето. Может, не лето нынешнего года, хотя с такими же пожарами. Удачно избежав их, проведя почти все лето в Крыму, я вдохнул ту же гарь в зимнем Израиле.

Несколько километров на юг от акведука – кейсарийский порт, начатый еще Иродом Великим, перестроенный крестоносцами. Крепость крестоносцев прекрасно сохранилась и превратилась в изящный ландшафтный музей, украшенный гигантскими агавами, зарослями алое, кактусами опунция и торчащие тут и там араукариями. Желтый пористый камень на желто-зеленом берегу и ярко-голубое море в снежной пене. Волны разбиваются о древний волнолом и взрываются многометровыми белыми столбами. Среди подстриженной травы и остатков римского мощения – остовы храмов и руины стен, как в Херсонесе. Мощный морской ветер треплет высокие пальмы, растущие здесь, как сорное дерево.

У Мангусты падает сахар, ей надо что-то срочно съесть – иначе она начнет падать в обморок. Увы, она совсем не здоровый зверь.

И еще мангусты плохо передвигаются по пересеченной местности, у них не важно с координацией движений: еле уговорил ее идти со мной через руины к остаткам древних вилл с мозаичными полами.

Что здесь в руинах плохо – это навязчиво вклинивающийся новодел: израильские умельцы стремятся всячески подновить античность, вставляя в нее современные заплаты – это даже как-то шокирует. Если древний ипподром еще более-менее аутентичен, то амфитеатр вовсе построен заново. У нас бы за такие вольности оторвали руки. Впрочем, и античности тут несколько больше, вот и не ценят ее в должной мере.

Еще хуже – гигантские трубы электростанции на берегу моря, прямо за всем этим античным комплексом, и некие заводские строения прямо по его границе.

В довершение по быстрому посетили находящийся неподалеку "музей Ралли", частный и бесплатный, не имеющий отношения к машинам, но обладающий удивительной коллекцией скульптур Сальвадора Дали. И разной современной живописи тоже. Имелось тут и огромное полотно, посвященное Колумбу и открытию Америки. Смутно узнаваемый Колумб беседует на нем с еще более смутно угадываемыми испанскими монархами, Изабеллой Кастильской и Фернандо Арагонским, которые, как известно, спонсировали его путешествие. Однако в этой истории есть и своя подводная часть, довольно щепетильная, по идее, для израильского сознания. Ведь та же Изабелла Кастильская по внушению своего духовника Торквемада изгнала из Испании всех евреев. А на попытку выкупа со стороны еврейской общины гордо ответила, что верой не торгуют. Поэтому смысл картины на этой стене – не совсем ясен. Разве лишь так: Колумб открыл Америку для будущей еврейской эмиграции, которая теперь поддерживает государство Израиль. (Оставим дешевые инсинуации, что Колумб сам был еврей.)

Вечером увиделся с Перцем. Он на самом деле живет в "яранге", как он ее называет, таком шатре на деревянном каркасе, что стоит неподалеку от дома Мангусты, на довольно крутом склоне, под деревьями. (Позже я напишу про нее подробнее.) Основная его деятельность – садовник то там, то здесь. А еще он кладет и ремонтирует печи, работает кузнецом. Плод их совместного с Мангустой творчества – металлические столы с мозаично-плиточным верхом в зихроновском ресторане, за один из которых под красиво подстриженной (Перцем же) оливой мы сели тихим зимнем вечером пить чай. В честь Хануки хозяева украсили наш чай бесплатными пирожными собственной выпечки.

Несмотря на беспрерывный ворк – мои друзья живут очень скромно, я бы даже сказал бедно. Зато провинциально тесно и по-дружески. В бедности дома Мангусты я чувствую себя в своей стихии.

 

Особенности израильской "архитектуры" – бойлеры для воды на крышах. Иногда они стоят сами по себе, но очень часто – в комплекте с солнечной батареей.

Если смотреть из окна электрички по дороге Хайфа – Тель-Авив на проплывающий мимо пейзаж, особенно если не присматриваться к деревьям, кажется, что едешь по России или Украине. Плоские черноземные поля, сухая нестриженная трава вдоль путей, мусор, стихийные свалки, пустыри, заборы, гаражи. Много обшарпанных и серых строений. Это как-то странно для такой маленькой страны со столь ценной землей. Попадаются и "пафосные" поселки, но не часто. Тоненькие эвкалипты, сбросившие шкуру, канают под березы. Всюду какое-то "узнавание".

И русский тут вполне обычен. Местные то и дело переходят на него, узнав откуда ты (ибо и сами оттуда же). Он не умолкая звучит в вагоне.

Наши электрички значительно шире – на целых два места в ряду. Зато тут есть сортир. И даже шторки на окнах. И по вагону не снуют бродячие торговцы поддельными китайскими бриллиантами и православными комиксами.

В Тель-Авиве та же "новая" архитектура, что в Москве: здоровые торговые комплексы со сплошным остеклением и навесными фасадами эклектично-модернистского стиля а-ля Филип Джонсон. Однако в ТА мы не задержались, а на новой электричке поехали в Иерусалим. (Мангуста считает, что электричками по Израилю ездить лучше всего: нет пробок.)

С какого-то момента железная дорога устремляется резко в гору, полотно сокращается до одного и начинает петлять вдоль русла реки, словно обычное шоссе. Вероятно, тут решили отказаться от дорогостоящих туннелей. Зато вид из окна весьма примечателен. Местные его любят, эти поросшие лесом горы, скальные обрывы, но мне, избалованному красотой Крыма, он не показался чем-то из ряда вон. И почему-то напомнил Урал (а это – родина Мангусты).

Оказывается, у израильтян принято говорить не "приехать" в Иерусалим, а "подняться". Это верно не только с теологической точки зрения. Иерусалим лежит на уровне 800 м над уровнем моря, среди кучи небольших гор, упорно взбираясь по всем их склонам, и тут "суровый" по местным понятиям климат.

Теперь я могу сказать, что побывал в Иерусалиме. Иерусалим очень похож на ГУМ. Ибо в тот вечер он свелся для нас с Мангустой к огромному универмагу рядом с железнодорожной станцией. Мы приехали в город полпятого, уже темнело. Поэтому мы лишь попили кофе в этом универмаге с "гумовской" пассажной галереей под остекленной крышей – и поехали назад в Тель-Авив. Прав Бегбедер – весь мир стал одинаковым. Он назвал это явление "клуболизацией", ибо ориентируется на клубы. Но это верно и для дорог, архитектуры, удобств, правил поведения. Так проще: везде чувствуешь себя, как дома. Страны утрачивают свою характерность, провоцирующую на мысли об исключительности и говеный шовинизм.

Хотя возникает вопрос: а зачем тогда вообще путешествовать, если везде все одно и тоже? Но нет: в каждой стране куча своего даже до сих пор. Другой национальный тип, который все еще не затерялся между стандартом, со своим темпераментом, привычками, вызванными в том числе и климатом, от которого никуда не уйти и который так просто не нейтрализуешь.

Выучил постоянно звучащее тут слово "кен" – "да". Язык тоже – вот свое. Хотя я бы предпочел, чтобы всегда было понятно, что говорят вокруг. Вдвоем с Мангустой – мне по фигу, но если бы я решил путешествовать один…

Еще одна местная особенность: электрички постоянно застревают в поле… Нет, это не террористы, это опоздания и накладки расписания.

 

Эту ночь в Тель-Авиве можно было бы смело охарактеризовать поговоркой: "Не будите спящую собаку".

От вокзала Мангуста провела меня пешком по значительной части хорошо ей знакомого ТА, погруженного в раннюю ночную жизнь. Ей нравится этот город, в нем есть что-то столичное и светски-современное. Однако в нем нет стандартной подсветки, утомительно однообразной во всех крупных городах.

Тель-Авив ("холм весны") – новый, по нашим понятиям совсем не крупный город с регулярной застройкой из трех-четырех-этажных домов вдоль красной линии. Говорили о злостных эмигрантах, что и на новой родине отказываются учить ее язык и сливаться с ее народом, оставаясь и тут непримиримыми маргиналами, лелея свою чуждость и ущербность. Мангуста сознательно отказалась от такой позиции. Говорили почему-то и о смерти, о том, что будет "потом" (если что-нибудь будет). Нет, если это и правда будет – то будет не в наших категориях "хорошо – плохо". Все наши категории происходят от условий нашего бытия, от временности и конечности жизни, ее ненадежности. И там, где этой временности и ненадежности не будет – не будут ничего значить и они все.

По одной из центральных улиц Дизенгоф подошли к фонтану из огромных шестеренок, что Мангуста терпеть не может, но который напомнил мне что-то из ностальгических 60-х, когда любили футуристически-технические формы. По бульвару Бен-Гуриона в больших деревьях вышли к морю. Многоэтажные отели вдоль набережной напомнили мне все те же 60-е и дорогую сердцу Пицунду. Широкий песчаный пляж под морским прибоем тянулся до самой Яффы, сверкающей иллюминацией не так далеко от нас. Над морем садились самолеты в разноцветных огнях. Люди играли в волейбол на устроенных неподалеку площадках, залитых ярким светом. Горят огни кафе. Тепло и тихо. Так Незнайка увидел капиталистический рай.

Засучил штаны и забрел в море. Вода теплая, как и в первый день. Отчего мне так нравится море? – постоянно задаю я себе этот вопрос. Оттого ли, что вырос на улице Беломорская? Мы сидели на песке у самой воды – и я вспоминал что-то из своего бурного прошлого. Вот, чем хорош новый друг – есть куча тем, о которых можно с ним поговорить. Куча всего, что можно ему рассказать и от него услышать. Со старыми это уже невозможно.

Вот об этом я и мечтал на скомканных больничных простынях, уставившись в черное осеннее окно с мечущимися на ветру облетевшими березами. Что сижу на берегу моря с девушкой, очень приятной мне, и разговариваю о тысяче вещей. Это и есть воплощение моего счастья. Отнюдь не секс…

На такси мы заехали в Яффу, старый город в арабской архитектуре, в толстых пальмах и грубо-настоящих желтых стенах со стрельчатыми окнами, с торчащими минаретами и католическими колокольнями. Мне все очень нравится, все без перерыва и исключения. Неужели четверть моей еврейской крови так отзывается во мне?

И, конечно, у меня великолепный спутник. Одно это может сделать любое путешествие прекрасным.

Однако нам надо спешить: уже поздно, а мы ночуем у мангустовой подруги, что живет в пригороде ТА. И она рано ложится спать.

Таксист нового такси обозвал меня с немыслимой оригинальностью "Ешуа" и, болтая с Мангустой на иврите, – покатил по ночным улицам. Все израильские таксисты, как я заметил, очень болтливы. Да и вообще люди тут открытые и темпераментные.

Подруга Диана живет в четырехэтажном "стандартном" доме на улице Соколова (в Израиле не надо ничему удивляться), в огромной съемной квартире в 100 кв.м, где лишь большая комната с пятиметровым окном занимает метров 50. Тут у нее проходят квартирники. Это молодая стриженная черноволосая женщина, спокойная и усталая. Кроме Дианы в квартире пять котов и боксер Джаз – от любвеобилия которого Мангуста тщетно пыталась защитить мои швы. Один кот слепой, у другого нет нижней челюсти. Однако они оба вполне бодры и функциональны.

Недавно Диана стала заниматься аутистами, про которых и говорили. Еще у нее два ребенка, отправленных на Хануку к бабушке.

Мы ложимся спать в этом огромном зале, используя ковер в качестве основы ложа. Третьим вместе с нами укладывается Джаз.

– Забытое ощущение – лежать с кем-то рядом в постели, – говорит Мангуста.

Я хорошо ее понимаю. Долго-долго я лежал в узкой постели колдыря, в конце концов, вроде и совсем утратив всякие желания. И, однако, она хорошо распознала мою страстную природу, стянутую смирительной рубашкой слов. И, как волк Фенрир свою цепь – я легко разорву ее, если на то будет моя воля и совпадение обстоятельств. И полетят клочки по закоулочкам!

Мы словно берегли себя для этой встречи.

Однако и тут на полу в тель-авивской квартире мы продолжаем наши жж-разговоры, точнее споры о разных аспектах взаимоотношений. Пес мирно спит, положив тяжелую морду мне на ногу. Он тоже скучает по человеческому теплу.

– Вот, что значит: "Не будите спящую собаку", – понял, наконец, я. – Материализовавшаяся метафора.

Странно, мы знаем друг друга три дня, а кажется – несколько лет. Конечно, в наш срок надо вписать два года общения в и-нете, с момента моей болезни приобретшего особую плотность. Кажется, что мы давно развиртуализировались, никогда в глаза друг друга не видев. Мангуста внезапно появилась в моей жизни и очень помогла мне в тяжелые дни, стоя на страже моих порой зашкаливавших эмоций, вызванных разными поводами. Ее поддержка была беспрецедентна, я никогда ей этого не забуду…

Я спросил, что она боялась найти во мне при встрече? И удивился ее ответу. Оказывается, она больше всего боялась, что я окажусь без зубов, как это часто бывает у олдовых волосатых.

– А ты боялся моего несовершенства?

– Нет, только плохого характера.

Я рад, что характер вовсе не плох, скорее, наоборот. Я очень доверяю ей, поэтому крайне откровенен, как редко бываю с кем-нибудь. И я очень благодарен ей за это великолепное путешествие. Все это чудесно, эта ночь вдвоем на тель-авивском полу – и меня лишь пугает, что все так хорошо складывается.

Я рассказал ей, что героя одной моей юношеской повести звали Мангуст. И под ним, конечно, я подразумевал себя. Это замечательный зверь, бескорыстный охотник. Он словно артист, не дорожа жизнью, способен играть со Смертью и побеждать ее своим абсолютным бесстрашием.

И я очень удивлен этим совпадением и считаю его провиденциальным. Я был опьянен этой ночью, морем и моей прекрасной компанией. Я не собираюсь скрывать, что это превзошло все мои ожидания.

Мангуста легко заснула, а я и в обычные ночи плохо сплю – а уж после такой!

Так я и провалялся всю ночь между Мангустой и Джазом, думая о сути приключившегося со мной приключения.

 


(продолж. след.)
Tags: Беллетристика, Израиль
Subscribe

  • Сифилис и гениальность

    Не обостряет ли он талант человека? Иначе откуда столько гениальных сифилитиков, начиная с Пушкина? И до него, разумеется. К тому же про многих мы…

  • Позор и тщета

    Бывает, человек тяжело болеет, почти при смерти – и его тело дошло до нижней точки объективной слабости. Тогда (когда) исчезают все иллюзии и…

  • Лето в Крыму

    Надо признать и смириться, что лето в Крыму – не время для творчества. Это время тусовок и трепотни, возлияний и прочих излишеств, прогулок и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments