Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Армагеддон закончится в четыре. Часть 3



Утром, пока Мангуста занимается на веранде с ученицей, я вновь отправляюсь бродить по окрестностям. По наводке Перца иду искать винные склады Ротшильда. Они вырублены в одной из гор в окрестностях Бат-Шломо.

Я шел по красивой проселочной дороге, ветвящейся по небольшой долине между лесистых холмов с одной стороны и высохшим руслом ручья с другой. Части долины снова заняты посадками, в том числе коричневыми виноградниками, Ротшильда, надо думать. Редкие путники и велосипедисты здороваются со мной.

Кроме них – только самостоятельно бродящие коровы. Видел и вполне настоящую газель, пасшуюся вместе с коровами, упилившую при виде меня в лес.

Винных складов я не нашел. Уселся в тени Мамврийского дуба – продолжать свой дневник. Это дерево с зазубренными, как пила, листьями и желудями с игольчатыми шляпками. Здесь, один среди залитых солнцем холмов, я никак не мог вообразить себя заграницей. Это была просто земля, и я был просто человеком на ней. Отдыхавшим в тени дерева, как делали все люди тысячи веков до меня.

На обратном пути зашел в местный Natural Reserve, природный заповедник, серьезно углубиться в который у меня уже не было времени.

 На этот раз мы поехали не к морю, а на восток – в сторону Назарета и Генисаретского озера, по 70-му шоссе, более хитрым и якобы коротким путем, – в голые белесо-серые холмистые поля с пятнами кустов. Думаю, так когда-то и выглядел весь Израиль. Теперь порой он удивляет обилием зелени.

 

Свернули на трассу 66 и с другой стороны подъехали к Хайфе, в которую, однако, не заехали, а двинули на север вдоль моря через бесконечные прибрежные городки, всякие местные Ямы (что значит "море") – и ползли с минимальной скоростью в плотном потоке. Мангуста внушает, чтобы я не волновался, если она с кем-то столкнется. Да я с ней хоть под танк! Жаль, что ее тип страховки не позволяет мне самому сеть за руль. Хотя думаю, что это все же лучше, чем устроить ДТП.

Нет, она на себя наговаривала: мы вполне благополучно добирались до Акко, последней столицы крестоносцев в Святой Земле, и углубились в некие малоизвестные обоим кварталы в невысокой современной архитектуре. Бросили авто на полупустой улице на платной стоянке со специальным автоматом. Думаю, за последние десять лет мы были первые, кто им воспользовался.

Пятница, канун шаббата, вечер близок. Я уже сообщил Мангусте, что абсолютно удовлетворен путешествием, и буду вполне доволен, даже если вовсе никуда больше не поеду и ничего не увижу. Путешествие уже удалось. Оно было лучшим из всех. Хотя мне очень нравится ездить с ней.

В Акко сделали традиционный ход конем: дошли до ямы, то есть моря (а что есть море, как не яма с водой?), откуда вдоль набережной двинулись к крепости крестоносцев.

В рыцарский зал не пошли, решив, что для экскурсий уже слишком поздно, просто смотрели дома вдоль крепостной набережной. Архитектура хаотичная, скорее арабская, с острыми арками окон, плоскими крышами и фасадами, наружными лесенками – без признаков большого благосостояния. Вышли во двор старинного арабского «торгового центра» системы караван-сарай, который я принял за медресе самаркандского типа. Большой внутренний двор, обнесенный по периметру арочной галереей, как в итальянских ренессансных дворцах. Спустились в средневековые подземные туннели, где Мангуста вспомнила про свою клаустрофобию и взяла меня за руку.

Пока мы гуляли под землей – в погоде произошли кардинальные изменения: небо заволокла черная туча, ветер трепал высокие пальмы. Мы успели спрятаться в магазинчик сувениров – и разразилась мощнейшая гроза. Мангуста рада ей – в виду ее редкости в здешних краях.

– Люблю грозу в начале декабря в Израиле, – вторю я.

Под струями ливня перебрались в соседний рыбный ресторан, где сели у окна с видом на штормящее море и бьющие в него молнии. Заказали горячий чай и салат с брынзой и грибами. Боже, что тут за порции – нам принесли ведро! И за две грозы, что мы тут просидели, мы так и не смогли его извести.

Здешние люди любят поесть. Посуду за компанией из четырех человек, наших соседей, убирали в большой пластмассовый таз. Звучала классическая музыка, интерьер был хоть и эклектичен, но не уродлив. Мы неплохо провели время среди разговоров, столь же неисчерпаемых, как ведро салата.

Акко после грозы, в закатном солнце на фоне туч – стал еще живописнее. Пестрый, хаотичный, архаичный и нелепый город. Мы проникли в старинный район, где все время, в стиле "Бриллиантовой руки", попадали в тупики. Фасады давно не знали никакого ремонта и оттого – красочно настоящие. В этой части города много христианских храмов с прихожанами из крещенных арабов, мрачной наружности мужчин, прячущих женщин, надо думать, дома, в одиноких гаремах, так что лишь по соответствующей символике с запозданием понимаешь, что попал не в мечеть.

К моему стыду Мангуста лучше запомнила улицу, на которой мы бросили машину, сколько бы я ни хвалился, что ориентируюсь как журавль, что знает свой путь в ночи. Крутим по ночной Акке, выезжаем на трассу – я реабилитируюсь в своей способности искать нужное направление.

Оказывается, Мангуста думала, что я приеду, как солидный писатель, с компом, и буду проводить за ним все дни.

– Зачем? Он тяжелый. А, главное, я приехал сюда наслаждаться жизнью. А писать буду в Москве, когда нечего будет делать.

На развилке на Хайфу и, условно говоря, Назарет, мы застряли на светофоре. Полчаса горел красный, и водители терпеливо ждали, не сигналили, несмотря на свой южный темперамент. Наши джигиты давно устроили бы бунт и резню. И поехали бы, что бы там ни горело. Мы же поехали туда, где пока еще горел зеленый, сбились с дороги и были вынуждены въехать в платный туннель, который привел нас на самый верх горы Кармель, что возвышается над Хайфой и есть один из его районов. Ночная Хайфа сверху – это стоило посмотреть! Мы летели на бреющем полете над морем огней, – и окончательно заблудились. Каждая улица пьяно вихляла во все стороны, обманчиво спускаясь и поднимаясь еще выше. И снова Мангуста чудесным образом нашла дорогу, чем окончательно меня восхитила. До этого я считал, что всем женщинам без исключения свойственен топографический кретинизм. Милый умный зверек.

По дороге в Бат-Шломо развлекались тем, что сравнивали цены на продукты в Москве и Израиле. Оказалось, что в Москве жить лучше.

Жизнь в Израиле вовсе не легка. Зарплаты невысоки, а налоги значительны. И почти никаких социальных льгот, выплат за детей, квартир многодетным, бесплатных "дворцов пионеров", музыкальных и прочих училищ. Хотя что-то из этого может существовать в виде частных пожертвований и инициатив – всяких фондов и местных "советов". И при этом все без конца рожают детей.

Лишь обычная школа в Израиле более-менее бесплатна.

И в израильских больницах драконовские порядки: человека выписывают через день после простой операции и через три – после сложной. Можно ли это сравнить с недавним моим случаем, когда я валялся едва не месяц – совершенно бесплатно.

В Израиле все дорого: продукты, жилье, а бензин и вовсе запредельный. Это дорогая страна с не очень богатыми людьми, еще более обедневшими из-за кризиса. Я казался здесь себе состоятельным американским дедушкой.

Нельзя забывать и то, что Израиль – такая милитаристская страна, в состоянии вялотекущей войны почти со всеми своими соседями и даже частью населения, живущего внутри него. Отчего он и сам кажется лоскутным одеялом, с маленькими полунезависимыми Ичкериями тут и там.

Оттого всюду охрана, как в военном лагере, и от людей в военной форме на его улицах – пестрит в глазах. Особенно, конечно, женщины-военные удивляют. Честно сказать – это напоминает профанацию (не сочтите за сексизм). Поэтому и воинственная серьезность Израиля какая-то декоративная, не чуждая вполне российскому пофигизму и расслабленности.

В общем, мы напрасно жалуемся на свою холодную родину. Не так она, однако, плоха – в сравнении…

Дома Мангуста вновь говорит, что мой приезд – отдых для нее. Ибо последний ее "отпуск" был год назад. Она привыкла работает на износ. Каждый день у нее то ученицы, то собственные мозаичные работы, для чего требуется много педантизма и сильные руки: щипцы для колки плитки – обычный ее инструмент. И при всем этом – благосостоянием тут не пахнет: за снимаемую квартиру не уплачено за несколько месяцев.

Полусломанная стиралка на улице, так как в доме нет для нее места, неработающий камин с дырой в потолке, куда уходит бесполезная труба, чиненный-перечиненный бойлер для ванной, грозящий лопнуть в любой момент, засорившаяся мойка на "кухне"… Этот дом взывает о помощи, словно утопающий. И я рад что-то сделать для него, столь гостеприимно меня принявшего.

И я уже прикидывал, как мог бы поселиться здесь, например, на антресоли… И произвести полный ремонт и обновление этого небольшого запущенного хозяйства…

Появляется Перец с Дашкой. Говорим с ним о ремонте. Он поднимает с пола небольшой стразик, природа которого неизвестна. Я тут же сочиняю рассказ "Бриллианты Ротшильда", про то, как однажды мышка приносит из подпола бриллиантик и оставляет на ковре – в благодарность за хорошее с ней обращение и ощущение полной безопасности в мангустовой квартирке. Оказывается, во время оно подполом были спрятаны бриллианты Ротшильда… Так судьба вознаградила благородную и нищую Мангусту…

 

К утру все небо обложили тучи, начался сильнейший ливень, даль исчезла в тумане. Ветер гнет деревья и стучит ставней. И так весь день: гроза, ливень, туман, мрачная осень. Дашка играет у соседей. Посмотрели кино, съездили за двести метров в деревенскую галерею, которую Мангуста открывает по субботам и сидит там целый день. Но в такой день, как этот, нет никаких шансов, что появятся покупатели. Здесь в галерее стоят несколько ее изделий, например, отличный броненосец, который даже качает головой, с каким-то стоически-смиренным видом. У Мангусты куча отличных работ, на которые до кризиса был неплохой спрос.

Дома, пока Мангуста занималась с Дашкой уроками, я решил поработать волшебным домашним помощником и убрал засор в кухонной мойке. Пользуясь этим, врубил Chick Corea: вот чего мне тут не хватает – музыки, которая столько лет оформляет для меня пространство не меньше, чем мебель.

Не пойму только, как я покину ее через несколько дней и опять окажусь на своем одиноком чердаке? И буду думать об ее непринадлежащей мне жизни, обмениваясь с ней бессильными письмами, которые теперь будут казаться полной мацой. Не хочу об этом думать, вообще ни о чем, что испортит ровную радость жизни здесь…

 

А утром, едва рассвело, у меня было странное ощущение, почти инсайт. Я понял истинность происходящего, что все правильно, все, что меня окружает. Все это стало родным: два кресла слева от моего ложа на полу, два окна справа и вид за ними. Хлестал дождь, дул шквальный ветер, но мне было хорошо и спокойно. Словно я всегда жил здесь и собирался жить дальше. Что это мое место. Это был зов счастья, зов полноты жизни, ее непредсказуемости и щедрости. Я чувствовал, что мне везет – и не надо думать о будущей разлуке или иных напастях. Есть только "здесь" и спящая на своем узком "ахматовском" диванчике Мангуста с рыжей, как у леди Годивы, гривой.

С утра в доме, да и во всем поселке нет света, я советую Мангусте не отправлять Дашку в школу в такую погоду, ведь в школе, возможно, тоже нет света.

– Нет, я помню свой долг! – мрачно лепечет Мангуста и отвозит Дашку и соседского мальчика до школьного автобуса.

И возвращается вместе с детьми: школьный автобус не пришел. А школьная учительница предупредила по мобиле, что занятий не будет: школу затопило.

– Здесь все всегда оказывается полной неожиданностью: пожары в жару, дожди зимой! – смеется Мангуста.

– Да и у нас то же самое, – признаю я, еще раз убеждаясь в нашем несомненном сходстве. Оно приятно греет душу.  

Потом мы обрабатывали хаера друг друга собачьим средством от мустангов: Дашка принесла их, вероятно, из школы. И здесь с этим – как на родине. Было бы полным улетом привезти (контрабандно) из Израиля мустангов! Но Мангуста уверяет, что собачье средство проверено: убивает всех на хрен! Посмотрим…

А дождь льет не переставая, с диким ветром, который то и дело распахивает входную дверь со сломанной защелкой. Уплотняю ее своим платком. Страшно представить, как там Перчик в его яранге!

В долине ни с того ни с сего прорвало трубу полива здешних садов – и в небо хлещет пятиметровый фонтан драгоценной израильской воды. В которой нет никакой нужды, потому что с неба хлещет примерно такой же фонтан, еще и с градом. Это нормальная израильская зима.

И весь этот день, с поездками под дождем и сидением дома под текущей крышей, я чувствовал с одной стороны мигрень, с другой – что словно нахожусь внутри романа, так все произошедшее за эти несколько дней казалось странным, невозможным, приснившимся, что так в жизни не бывает! Все вышло полнее и приключенистее, чем я мог вообразить. 

Вечером появился взъерошенный Перчик. Он весь день просидел в яранге без света, который в наш дом все же дали – в отличие от большей части поселка, на провода которого, вроде, что-то упало. Яранга выдержала, даже не очень протекла. Что не скажешь о квартирке Мангусты.

– Но это было круто! – сообщает Перчик с энтузиазмом человека, перенесшего серьезную опасность. – Я уже забыл о таком.

Он рассказывает, как накануне возвращался стопом из Иерусалима примерно под таким же дождем. Героический человек.

Дискутируем с ним о "предателе", как архетипическом персонаже, необходимом для фольклорного объяснения гибели героя. Эфиальт, Локи, Деянира, Иуда, Далила, Мальчиш-Плохиш и т.д. Для меня очевидно, что свое происхождение он ведет от трикстера и близнечного мифа.

Он пьет виски, что купила Мангуста, и как доблестный скандинавский конунг уходит в темную мокрую ярангу.

А мы едем за Дашкой, в темный соседский дом, а оттуда – в Зихрон в кафе-мороженое. Надо было выбрать самый холодный день в году, чтобы пойти есть мороженное! Смотрю в окно на немногочисленных прохожих: они, наконец, достали куртки и выглядят хоть отчасти по-зимнему.

Я иду с Мангустой под руку, держа зонт. Она говорит, что в Израиле под руку никто не ходит: видно, нет привычки к зонтам.

Мангуста рассказывает отчасти известную мне историю, как уже отправив к мужу-адвокату в Голландию все вещи, все книжки и сдав квартиру – вдруг передумала присоединяться к нему и осталась в Израиле. Именно тогда, по ее словам, она вновь стала сама собой. И так и живет с тех пор. Свободный зверь, до клаустрофобии боящийся любой зависимости.

Мангуста часто говорит о своей старости, у нее существует готовая картина ее. Для меня это совершенно бессмысленное дело. Я уже давно понял, что ничего не могу предвидеть, несмотря на возраст и опыт. Мог ли я предвидеть этот год, спланировать его? И что толку было бы от моего планирования?

Мы бежим по жизни, как мыши по лабиринту, мы не видим связей, мы все время путаем причины событий и принимаем одно за другое. Если бы могли взглянуть на картину сверху, как в озарении… Тогда, возможно, мы могли бы почувствовать, что в нашей жизни зреет и готовится. Если я что-то в своей жизни планирую, то каждый раз выходит нечто прямо противоположное – вот единственная известная мне закономерность.

Зрелость – это умение быть вынужденным, то есть чувствовать логику событий – и не переть поперек нее из упрямого желания, чтобы все вышло по-твоему. Ты уже побывал во всех основных ситуациях и примерно знаешь, что из чего бывает и как ведут себя люди.

 

Мангуста – это женщина с болгаркой. Прежде я такого не видел. На общей веранде своего дома она выпиливает из тонкого "бетонного" листа основу для будущего мозаичного столика. Ей надо каждый день работать, чтобы сводить концы с концами. То есть, чтобы эти концы не разошлись слишком катастрофически и навсегда. Впрочем, она уверяет, что и во дворце работала бы с тем же энтузиазмом.

И она говорит на трех языках, иногда одновременно, чем вызывает мое восхищение.

Сегодня вдруг показалось солнце – и нас снова потянуло на поездки. Съездили в Зихрон – перевести в банк часть долга, в оранжерею – за подставками для горшков, которые Мангуста использует для столиков. Заодно отоварились битыми горшками – все идет в дело. Потом – в местный сельсовет за обещанной, но так и не выплаченной одноразовой субсидией на ребенка (400 шекелей, 100 долл.). Оттуда – в известную здесь Деревню Художников, недалеко от горы Кармель, попавшую в центр недавнего пожара и, якобы, целиком сгоревшую со всеми бесценными шедеврами.

Увы, слухи, распространяемые самими художниками, оказались преувеличенными. Если что-то и сгорело, то мы этого не заметили. Лишь часть деревьев перед милыми местными домиками стоят обугленные. Причем окружающие деревню леса выгорели действительно довольно сильно. Вид отсюда отличный: горы и море. Мангуста показала мне галерею, которой когда-то руководила. У нее была великая эпоха. Поглядел и на местную попсу. Она везде одинакова.

Мангуста не ослеплена израильской культурой, которой всего 60 лет. Молодое государство еще ничего существенного не породило (это ее частный и неофициальный взгляд, – на допросе в застенках Массада она от этих слов отречется). Оно до сих пор является девственным полем почти для любой деятельности. Тоже неплохо.

Впрочем, Мангуста считает, что ее роман с Израилем заканчивается. Вот подрастет Дашка – и она переедет в Европу…

– Будешь ко мне приезжать?

– Сперва ты ко мне в Москву.

– Ой, там так холодно, я умру!..

Она уверяет, что за семнадцать лет в Израиле совершенно отвыкла от холода. Поэтому, когда в прошлом году в Германии столкнулась с морозом -6 – впала в панику…

От деревни художников поехали еще выше, в не раз показанный по нашему телевидению кибуц Бет Орен – тот, что и правда сгорел согласно новостям. Я даже чуть-чуть порулил по местному серпантину.

Кибуц, земля под который была некогда отобрана у арабов, почти висит в небе, наверху горы – в очень красивом месте. Он действительно пострадал, но тоже в незначительном объеме. Сгорели лишь дома, стоящие на склоне, ближе всего к лесу. Удивительно, но из-под одного здорового пня от сгоревшей сосны все еще идет дым – после всех ливней! Рядом – уродливое черное чучело – сгоревшая пальма.

 Мы обнимаемся, не обращая ни на кого внимания. Мог ли я ждать, что в моей жизни еще раз будет такое? А над нами высокие пинии в солнечном небе – и сверкает Средиземное море. Главное – появилось солнце, что уже странно в этом дождливом Израиле.

– В Израиле две крайности, – говорит Мангуста. – Он или горит или тонет.

Уволокли с помойки Бет Орена синее металлическое ведро, нужное Мангусте в хозяйстве, а на арабской свалке на окраине Зихрона я обзавелся куском металла – чтобы сделать из него "забрало", прикрывающее дыру в потолке, через которую проходит металлическая труба неработающей печки. Болгарка с диском для камня и дрель с тупым сверлом – не лучший инструмент для высокоточной работы…

Зато я выторговал право включить музыку: мастер может все, только не может работать без музыки. Пожалуй, это единственная вещь, из-за которой я испытываю абстиненцию. Но Мангуста любит слушать естественный шум тишины.

Шумела дрель, ввинчивая саморезы в вагонку потолка, явь мерцала, оборачиваясь странными воспоминаниями о том, чего никогда, скорее всего, не происходило в действительности. Что-то было, очень-очень похожее, где-то рядом – но я никак не мог уцепить это мыслью.

Время страшно насыщено, даже при простоях последних дней. Кажется, я здесь месяц, так много событий случилось в моей жизни. Мангуста считает плотность жизни главным показателем того, что жизнь идет правильно. Если же неделя проходит за один день – значит, что-то надо в ней менять.

За обедом я раскрывал Мангусте характер Достоевского, его инфернально-возвышенное отношение к любви, все из противоречий, как и его душа.

– Я – человек Достоевского, – резюмировал я.

Мангуста обнимает и просит себя беречь.

Как у нас все так вышло, в этом далеком Израиле, так, что глобус сжался, и все стало домом? Вот, что значит любовь! Она нейтрализует расстояния, она делает чужое своим. Эта земля Израиля стала за несколько дней столь знакомой, что чуть ли не надоела. Я пережил и прожил ее насквозь. У меня возникла фантастическая способность к адаптации, но только тогда, когда любовь служит переводчиком и проводником. Где второй человек своим присутствием открывает чужое место, дает увидеть его так, как видит сам. Благодаря ему я в несколько шагов прохожу огромное расстояние, на которое при других обстоятельствах мне потребовались бы годы. Это реальная мистика, и именно ею так и ценна любовь, настоящая, без сожалений и оглядок.

 

Странно она тут живет: и зимой и летом ходит в штанах и сапогах, не загорает (тут все боятся рака кожи), не купается. Лишь иногда возит Дашку учиться плавать на море. Зато и зимой может работать по существу на улице, решая проблему с мастерской. То есть живет как свободный зверь в своем лесу, не нанося ущерба творчеству. Пусть Бат-Шломо отнюдь не центр культурной жизни, но лишь симпатичная и тихая окраина. Это место ее силы. Сомневаюсь, что я смог бы предложить ей что-нибудь лучше.

Поэтому наш роман обречен – и вот-вот кончится. И потому обостренно, пронзительно трогателен. Как все, что скоро и, возможно, навсегда оборвется.

Мы двигались друг к другу очень постепенно, и вдруг понеслись вскачь, словно почувствовав неизбежность этого шага. Лишь теперь стало ясно, как год назад было начато то, что произошло теперь, как на самом деле все было предопределено, но никто об этом не догадывался. Как сложился и закольцевался сюжет.

После трехчасового урока с Дашкой математикой и загадочной гематрией (цифровые значения букв еврейского алфавита) – Мангуста вспомнила, что я хотел ее нарисовать. И я за один альбом Hatfield & The North сделал, надеюсь, первый в череде всех портретов, которые я с нею нарисую. Могло б получиться и лучше, но последнее время у меня было мало практики.

Завтра мой последний день в Израиле. Сперва я хотел доехать до Тверии и Генисаретского озера. Но в оставшееся после прихода Дашки из школы время мы уже вряд ли успеем туда. Да и тяжело ей рулить так долго. А как ехать в этот край на автобусе (в случае, если бы с утра я поехал один) Мангуста не знает. Но хочет со мной еще куда-нибудь смотаться. И я предложил Мегидо, Армагеддон, до которого отсюда рукой подать.

Тут, в общем, всюду рукой подать, весь Израиль вроде Подмосковья или Крыма. Но иногда он становится необычайно огромным – и доехать куда-то нет никакой возможности, да и желания тоже.

Мангуста благодарна, будто я разрешил невесть какую трудную дилемму. Она очень смешная – эта фараонова мышь.

Беседуем с Перцем об исходе из Египта, монотеизме, Сатане, дифференциации клеток зародыша… Но Мангуста побыстрее выпроваживает его, чтобы нам остаться одним.

Я все больше привыкаю к ней, она делает меня счастливым и сумасшедшим. Рядом с ней я забываю, где я, все вокруг утрачивает всякое значение. Есть только мы в этой бесконечной ночи. У нас тоже нет имен, нет прошлого, одно бескрайнее горячее теперь, которое длится и длится…

Она говорит, что, слава Богу, мы зрелые люди и можем позволить себе увидеться, когда захотим: через месяц или через год. Или никогда – если нам это не понадобится.

Увы, это и есть наш вариант: короткие встречи и длинная переписка. Зато у нас нет шанса примелькаться и надоесть друг другу.

Я любуюсь ее загадочной улыбкой и лицом – как из греческой архаики.

– Вот так и получаются античные лица: немного татарки, немного еврейки, немного русской, – смеется она.

Притом, что у нее, как у великой актрисы, много лиц, вплоть до того, что кажется, что перед тобой разные люди. Один человек в профиль, другой в фас, один, когда смеется, другой, когда серьезен…У нее есть выражение зрелой женщины и почти ребенка, выражение озорной хитрости и полной наивной невинности. Словно меня окружает не одна мангуста, а хоровод их. И к этим лицам несколько интонаций, снова, как и местная природа, вызывающих у меня ложные узнавания. Мангусты – мистичные хтонические звери-оборотни… И этот зверь околдовал меня. У меня нет ни сил, ни желания бороться с его чарами.


(окончание след.)

 


Tags: Беллетристика, Израиль
Subscribe

  • Крепости

    Мир любит героев. Потому что герои возводят стены его крепостей, а потом защищают их. Их поведение непонятно, их жертвенность смешна. Или безумна.…

  • Закаты

    Прожить свою жизнь – это главная заслуга и проблема. Прожить – не превратив ее в ужас или стыд. Или вдруг – сделать из нее…

  • Сопротивление

    Мужество маленького человека, мало видевшего, но сопротивляющегося большим вещам, отстаивающего свое право жить по-своему, со своими мифами,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments