Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Армагеддон закончится в четыре. Часть 4, последняя




Утром Мангуста зовет срочно ехать: должны прийти ученицы, а у нее нет клея для плиток. В Зихроне я привычно караулю и отгоняю машину на стоянке у супермаркета, где как всегда нет места – пока она покупает клей. Моя работа ответственна и благородна. И даже без завтрака.

Дома на веранде ее уже ждут ученицы – и я привычно ухожу гулять, к своему Мамврийскому дубу. По дороге снова вижу газель и коров, словно они всегда пасутся вместе. Над Израилем опять солнце и почти целиком голубое небо, хотя Мангуста предпочла бы облака или даже тучи.

И я, пожалуй, согласен. Это утомительно – иметь все время одно и тоже время года. По глубоко укорененный парадигме сознания – жизнь должна проходить через умирание и воскрешение, переживать мистерию утраты и обретения. Это и есть русская зима, обостряющая чувство жизни, заставляющая с такой пронзительной нежностью любить позднюю неторопливую весну и короткое северное лето.

И этого мне не хватает в странах южных и прекрасных…

 

Через дорогу бегут небольшие реки. Чтобы перейти одну, пришлось снять обувь. Дорога мокра, повсюду следы бури и обломанные ветки эвкалиптов. Подобрал несколько на память.

Дома Мангуста поставила мой гербарий в вазу на окне. Поели, дождались Дашку из школы. Свой обед Дашка ела уже в машине, как у них принято, пока Мангуста рулила в сторону Перца, работавшего в Зихроне.

В Армагеддоне Мангуста никогда не была и ориентировалась по наколке приятельницы и вопреки показаниям моей карты. Из-за этого мы оказались на совсем не самой прямой и очевидной дороге, зато проехали через прекрасный лес, напомнивший мне подмосковный. А из него прямиком на трассу 66, нужную нам – и скоро было на месте.

Мы даже не заплатили за билет, просто потому, что не нашли, кому платить. Встретили лишь пожилого, судя по выговору, американца, который предупредил нас, что Армагеддон закончится в четыре, то есть через час.

Армагеддон (Мегидо) это большой холм и маленький кибуц под ним. Верх холма, напоминающего огромную искусственную насыпь, изрядно раскопан. Тут обещали остатки 26 сменивших друг друга цивилизаций, прекративших свое существование две тысячи лет назад. Глядя на них (остатки), кажется, что Армагеддон уже случился, а мы и не заметили.

Армагеддон – один из важнейших городов-курганов в Израиле. В 4-ом тысячелетии до н.э. его основали, скорее всего, ханаанеи. Впервые он упоминается в 15 веке до н.э. в египетском папирусе, и вскоре становится египетской военной базой. Захвачен Иисусом Навином и при Соломоне превращается в мощную крепость – одновременно с Иерусалимом. В 9-ом веке до н.э. – взят ассирийцами, при греках и римлянах пришел в упадок – и исчез… Есееи из Кумрана выбрали его (точнее его долину) как место последнего боя сил Добра и Зла, от коих он в этом качестве перекочевал в "Апокалипсис" Иоанна Богослова.

Посмотрели остатки конюшен царя Соломона и Ахава. С вершины холма хороший вид на гору Фавор и красивую широкую Изреэльскую долину. Битва была бы отсюда неплохо видна. Темный лес за распаханным полем снова отсылает к чему-то российскому, вот только пальмы на переднем плане сбивают с толку.

Впереди от меня была гора Фавор, за спиной – Армагеддон. Разве такие вещи случаются где-нибудь, кроме снов? А когда реальность перемешивается с любовью – она и сама приобретает свойства сна. Так я и стоял на стыке шеститысячелетней истории и этого теплого вечера, горы и долины, на стыке моей собственной истории и ее окончания, внутри двух снов, подлинный Ринальдо в лесу Армиды, психоделический путешественник, попавший в трип без психоделиков, заблудившийся в нем, счастливый и полубезумный. Ибо с этого момента я окончательно утратил способность различать реальное и воображаемое. Грань безумия, область другой реальности – очень близка, и я знаю об этом, как никто. И жизнь иногда совпадает с трипом – и тогда все двоится и сияет в чудесном фантасмагорическом танце, которому нет равных…

Поэтому все, что вы теперь читаете, можно смело отнести к бреду автора, накурившегося на своем диване отборной анаши.

А как же фото? Э-э, это ложные доказательства снов, пытающихся заставить меня поверить в свою реальность. Такие убедительные сны, даже с фото – трудно разоблачить, отсюда и вся моя теперешняя проблема. Весь Израиль делится на сны, – говорю я, перефразировав классика…

Эта безрассудная Мангуста, оказывается, много чего боится: России, холодов, кавказцев, бандитов, арабов, мусульман вообще, полиции, плотного трафика, чудовищ… Теперь Мангуста нервничает, что памятник закроют, и мы так тут в Армагеддоне и останемся, одни среди остатков 26 цивилизаций.

Возвращались в садящемся солнце под сенью красивых сосен, нависающих зарослью по дороге к административным корпусам, может быть, алепских, под которыми я так мечтал пройти, воображая это путешествие из Москвы.

Мангуста как в воду глядела: мы опоздали на пять минут, и большие металлические ворота на выезде были уже закрыты. Пришлось вернуться и подождать дядечку из администрации, который покидал памятник на своем авто – ну, и мы у него на хвосте.

В Зихроне забираем Дашку и Перца. Перец рассказывает про шмон, которому то и дело подвергают его израильские менты. Дома я решаю принести последнюю пользу: делаю металлический козырек над уличной лампочкой, что в каждый дождь заливается водой. Перец рассказывает про свое жуткое детство и казацкую плетку, которой его воспитывал отец-хирург. Я попросил его показать мне ярангу. Света в ней по-прежнему нет. Перец зажигает две плоские свечи и в их свете проводит экскурсию. Каркас "яранги" сделан из связанных стеблей тростника, что в обилии растет тут в долине. В Крыму я из него же сбацал себе ограду от соседей – руководствуясь теми же соображениями: бесплатностью материала. Каркас крайне хаотичен, но при этом выдержал все бури последних дней, перекатываясь под ветром, как студень, но не ломаясь. В центре – сложенный из камней очаг с импровизированной трубой, высокое ложе на куче камней и даже небольшая, выдолбленная в земле ванна. Вижу, он исповедует максимальную автономию от соседей. Но самым неожиданным была библиотека, висящая на тростниковой же полке.

– Я построил это за 60 часов – и почти бесплатно…

Да и живет он здесь практически бесплатно, ухаживая за садом хозяйки земли. Такая жизнь вызывает уважение. Он совсем как один из поросят, что сделал дом из ветвей. Не уверен, что я смог бы так жить. Разве только от большого отчаяния. Я бы, как самый буржуазный поросенок, предпочел дом из камня…

А потом я уже привычно схожу с ума от любви. Действительность снова мерцает, наполняясь сюжетами снов и рыхлыми дежавю, бытие течет единой рекой, не дифференцируясь на эмблемы, которые человек навесил на отдельные его части.

Не надо сожалеть о конце этих дней, – хорошо закончить их на такой высокой ноте. Когда между нами еще не случилось ничего плохого, ничто не омрачило этого "приключения". Всякая любовь гибнет в повседневности. У нас ее не будет. Надо найти в себе силы, встать и уйти, прервав сказку на лучшем месте. Чтоб от нее остались лишь дорогие воспоминания. Чтобы наша история превратилась в сюжет, как что-то полное и удавшееся.

За последний год я с особой отчетливостью, или лучше сказать отчаянностью – понял, как непрочна и скоротечна жизнь, и что уже некуда ничего откладывать и бессмысленно экономить. И тот кусок свободы, что мне теперь дан, возможно – мой последний шанс. И я готов заложить душу и рискнуть всем на свете – но воспользоваться им!

Рисковать тем легче, когда знаешь, как мало можешь испортить в своей жизни, ибо ее и самой осталось немного. И все может кончиться в любой день или, скажем, год. Это новое ощущение бытия делает его упругим, наполненным и звонким. Оно дает неоспоримую мотивацию жить, действовать, любить и расточать. И пусть ворам, которые придут подкапывать, – ничего не достанется.

Я был рад, что я не пью. Что происходящее не было плодом безоглядности пьянства и искусственной свободы, питающейся допингами. Я испытал настоящую свободу и настоящую безоглядность. Абсолютно трезвую. И абсолютно пьяную, если смотреть со стороны. Она не была ничем спровоцирована, кроме себя самой, кроме меня самого, кроме самой ситуации. Дешевые кайфы псевдосвободы нужны каторжникам. Сама жизнь теперь будет моим кайфом, опьянять и сводить с ума. И во всех ошибках никто не будет виноват, кроме меня, совершившего их в трезвом уме и ясной памяти.

Впрочем, трезвость моего ума – вещь весьма сомнительная. Надо не забывать, что уже давно, начиная с больницы, меня преследует бессонница. Поэтому весь свой материал сну приходится вбивать в жесткие (то бишь краткие) временные рамки. Оттого он (материал) то и дело вылезает наружу, как лава Везувия, просачивается в реальность, как иностранный шпион. А долгая бессонница искривляет психику не хуже психотропных веществ…

Ночью мы рассказываем истории наших жизней, то небольшое, что не поместилось в письмах, повестях и в ЖЖ. Это мой крест – любить девушек-филологов. Без филологии за душой – ко мне не подходи!

Мне нравится ее чуткость, честность со мной, ее ничем не убиваемая веселость и человеческая одаренность, ее твердый характер, почему на нее западают слабые мужчины. Могут ли две сильные личности жить рядом, не сжигая друг друга? Это практически невозможно. Брак равных может превратиться в перманентную войну, в которой каждый навязывает и отстаивает свой вариант жизни. И если бы у нас могло что-нибудь теперь быть, то лишь с учетом этого общего негативного опыта. Наш возраст и опыт – играют за нас.

Несмотря ни на что, я теперь в лучшей своей форме. Я научился существовать в этом мире, я стал гораздо спокойнее, жизнь не раздражает меня. Она начала нравиться мне. И не только тут в Израиле.

Мы истощались в чувствах, как те, у кого мало времени и много любви. Хотя между делом мы выяснили, что время – вещь субъективная, и мы можем сделать его любым, даже бесконечным. Но на это требуется бесконечное количество здоровья, а его у нас нет.

 

Я, наконец, спал и умудрялся дремать даже тогда, когда Мангуста отправляла Дашку в школу. Сны были путанные, сложные и яркие, как сама действительность. Будто существует какая-то другая реальность, в которой я жил, живу, и в которую я попадаю в редкие часы снов. И потом пытаюсь припомнить как то, что было со мной на самом деле.

Блин, в какой реальности я живу на самом деле?

 

Ну, и для классического завершения истории – я опоздал на самолет…

Дашка появилась в начале второго, съела яйцо и кашу киноа – снова в машине. Мангуста отвозит ее к соседке – и мы мчимся в Беньямину. Пока Мангуста парковалась, а я ждал ее с билетами – ушла нужная электричка. Следующая пришла с опозданием и потом надолго застряла при въезде в Тель-Авив.

В электричке я записываю некоторые ивритские слова для памяти:

Нешика – поцелуй

Тода – спасибо

Бевакаша – пожалуйста

Атхала – начало

Соф – конец

Ахава – любовь

Гораль – судьба

Мазаль – счастье

Тиква – надежда

Эмуна – вера

Хаим – жизнь

Лев – сердце

Лехитраот – до свидания…

 

В общем, в аэропорту мы оказались меньше, чем за час до вылета. Примерно в это же время они перестали пускать на самолет – тут все на высшем уровне безопасности.

Я пошел менять билет. Мангуста быстро присоединилась ко мне и, ловко базаря с кассиршей на иврите, сумела сбить цену нового билета на пятьдесят долларов. То есть до располагаемой нами суммы.

Вылет в шесть утра. У меня впереди 14 часов. Хорошо бы от нечего делать прометнуться по Тель-Авиву, но у нас нет средств доехать до него. Остались лишь деньги ей на билет до Беньямины. Да и камера хранения работает лишь до восьми вечера.

Хорошо, что есть кучка шекелей посидеть теперь в кафе.

Мы сидим и прощаемся. И я вижу, как эта новая ситуация приплавляет Мангусту ко мне. Что нужен был этот облом, чтобы мы узнали все варианты взаимодействия, посмотрели на себя, столкнувшихся с собственной ошибкой.

Легко быть хорошим, когда все хорошо. Но лишь в подставах, как ни банально, человек становится ближе. Мангуста рада, что я не нервничаю из-за самолета. Чего нервничать: нервничать – это когда на операционный стол ехать. Да и тогда я не особо нервничал.

Ситуация лишь сближает нас, и поэтому я почти рад ей. И я хочу показать, что все нормально и я совершенно не расстроен. Поэтому вспоминаю сюжеты, связанные с самолетами: например, роман Макса Фриша "Назову себя Гантенбайн", где герой опаздывает на самолет, который разбивается. А герой становится слепым Гантенбайном.

Я не зря вспомнил Фриша, писателя ситуации экзистенциального выбора. Его герои резко рвут с парадигмой своего существования, задыхаясь в тупике сложившейся как-то помимо них жизни. "Я не Штиллер" – говорит герой его романа "Штиллер". Он считает, что в жизни может быть вторая попытка, более истинная и удачная, чем первая.

Я тоже верю в эту попытку. И разве Мангуста не такая же?

Она веселится:

– Только нестандартные люди, вроде нас, могли опоздать на самолет… И говорить о Максе Фрише…

Она уходит – ей надо забирать Дашку. И я остаюсь один на всю ночь в тель-авивском аэропорту.

 

Не знаю, всегда ли она держит себя так великолепно, или она просто повернулась ко мне теперь своей лучшей стороной?

Не важно. Благодаря этой поездке, а особенно благодаря самой Мангусте – я окончательно понял, что я и правда больше не белка. Что мне хватит здоровья и на путешествие, и на прогулки в горы, и на купание в соленом зимнем море и даже на любовь.

Я увидел, как я изменился. Я стал новым собой – в состоянии свободы. Прежде этот "я" появлялся лишь в критических ситуациях и вновь уходил в тень. В той действительности он был слишком опасен, как тигр без клетки.

Теперь этот ласковый зубатый зверь стал моим основным "я", "я по умолчанию". Израиль был его премьерой.

Это "я" щедро, как богатый барин, который знает, что не обеднеет, потому что не отдает главного, своей тигриной яркости и воли. А все остальное пустяки. Оно жертвует этим играючи. Оно теперь постоянно играет. Отсюда ощущение театральности происходящего.

Прежде я не знал, как надо, я лишь старался и тыкался, как слепой. Я пользовался книгой и воображением. Я воображал и обманывался. Я не играл, потому что не знал, кого надо играть и как его играть? Я не знал всей роли, я не знал текста.

Теперь я знаю роль, я хорошо изучил пьесу. Более того, теперь я ее соавтор. Мне кажется, я породил Израиль из себя.

Главное, чтобы Мангуста была довольна моей игрой. Она и есть моя публика.

Однако теперь, за столиком кафе в аэропорту Бен-Гурион, я думаю, что все вовсе не так хорошо, как я упорно считал. Потому что за эти бесконечные десять дней я привык к ней, я действительно полюбил ее – и я буду мучиться, вспоминая ее. Мне будет ее не хватать.

Мы долго приближались друг к другу и неизвестно на сколько расстаемся. Но, в конце концов, все зависит от нас. Как мы решим, что нам лучше, так и будет. И разлука теперь – тоже на пользу. Будь мы моложе – мы бы вцепились друг в друга и сожгли все запасы любви за один сеанс, породив долг и начав тяготиться этим долгом.

Я понял ее, как только может понять один человек другого, я жил с ней под одной крышей, в одной комнате, в одной любви. Между нами не осталось ничего, но и это не самое важное. Важно лишь все вместе, совпадение чувств, настроений, рельефов, токов воздуха.

Поэтому, возможно, это больше не приключение, а судьба. Или вдруг выяснится, что порознь нам, свободным зверям вольных лесов, еще лучше, чем вместе…

 

Надо упомянуть местную аэропортовскую охрану. Тут ходит парочка вооруженных автоматами людей в гражданской одежде, как в Батуми в 94-ом. И эту пару как магнитом притянуло ко мне. Один из них заговорил со мной по-английски: что я пишу, откуда, зачем здесь? Извинился, коснувшись плеча – и они ушли. Через десять минут подходят еще двое, уже в форме. Один сразу заговорил по-русски и показал документ. Опять: что пишу, даже попробовал прочесть, словно надеялся найти в моей тетради план захвата Кнессета. Я усомнился в его праве это делать. Впрочем, прочесть мой почерк не всегда удается даже мне самому. Они долго смотрели и паспорт, и билет, очень подозрительно спрашивали, что я делаю Израиле, у кого жил, где был, как познакомился со своей девушкой? И как мне удалось опоздать на самолет?

Наконец, вернули паспорт и собрались уходить.

– Я что, самый подозрительный здесь? – спросил с усмешкой. – Вы уже вторые.

Мне пообещали, что больше никто не подойдет. Так оно и было. Моя карьера звезды терроризма не состоялась.

Каждые десять минут объявляют что-то про багаж и что тут запрещено курить. За ночь я выслушал это раз двести. На десять шекелей (около 70 рублей) купил чашку чаю. Осталось еще десять шекелей и вся ночь.

Здесь в аэропорту видел не только охрану, но и несколько хиппарей, светловолосых, европейского типа. Они реальное украшение скучного аэропортовского интерьера. А стройных, красивых израильтянок совсем мало. Израильтянки весьма фигуристы, у них обширные бедра, толстые ноги, изрядная грудь. Юноши, впрочем, тоже не блещут красотой.

Кстати, нет тут в Израиле этих сумасшедших дивайсов, чем давно набита Москва, всех этих электронных книг, плееров, i-pot'ов и пр. Да и машины тут поскромнее. За все время видел лишь один лимузин, и то свадебный, взятый напрокат. Нету "бентли" и кабриолетов "порше", нету огромных черных "ленд роверов" и прочих уличных танков, любимого средства передвижения разбогатевшего российского быдла…

14 часов в аэропорту – это не лучший способ проведения времени. Болит шея, рябь в глазах, в пяти метрах все расплывается. Мозг реально устал за эти дни. И тело тоже. Приключения не проходят бесследно.

Мое сидение здесь – знак, что не все мне подчиняется, что я не все контролирую. И что можно было никого не слушать и поехать в аэропорт чуть свет – и я был бы уже дома и спал в постели на своем чердаке… Зато я написал кучу всего в дневник – под King Crimson в наушниках. Стакан чая давно выпит, но я не беру новый. Э, я все вытерплю, главное, чтобы на это путешествие не легла никакая тень.

Потом я прошел языковую практику в боевых условиях – объяснялся с девушкой-полицейским на паспортном контроле.

– Какая цель вашего визита?

– Личная.

– Не хотите ничего мне больше сказать?

– Нет.

– А у кого вы жили… а откуда вы ее знаете… а сколько лет…а кем вы работаете?... Так какая же цель вашего визита?..

Зачем был этот дикий допрос?

Хорошо, что я начал операцию по проникновению на самолет за три часа… В награду потратил последние десять шекелей на новую чашку чая.

Кресла девушек на контроле перед воротами выхода к самолету – прикованы цепью. Кардинально.

 

Полет прошел прекрасно. Почему-то самолет был набит китайцами, протащившими в салон кучу вещей, которые уже никуда не помещались… Подо мной прощально проплыли красивые желтые огни ночного Тель-Авива, резкая прямая линия Средиземного моря. Белый мех облаков под нами и сверкающее на солнце крыло самолета с синим могендовидом на конце.

На этот раз я не отказался от еды – ибо не ел почти сутки. Отрадно, что кошрут порой совпадает с вегетарианством: там, где дают кофе с молоком – не дают мясо. И я смел все – под новый фильм с Джулией Робертс по модному роману "Есть, молиться, любить" Элизабет Гилберт.

На самом деле, я был уже на пределе сил.

И тут в иллюминаторы показалась белая Россия, замершие реки, темные леса… Какое все другое! Дома внизу под снегом кажутся вырезанными из пенопласта, словно макет студента архитектурного института.

В Москве -9, после тель-авивских двадцати с лишним тепла. Думал, смогу ли вести авто после такой ночи? Но, ничего, на голом адреналине, сквозь знакомые пробки… параллельно узнавая про националистский бунт в центре Москвы и едва не начавшееся побоище с кавказцами... А ведь призывали меня добрые друзья остаться…

 

Я много что оценил в ней за эти дни. Теперь наше эпистолярное общение станет иным. С той стороны переписки будет для меня живой человек из плоти и крови, в знакомом мне интерьере. Человек, которого я видел в разные моменты жизни, к которому я подошел очень близко, чью душу я попытался понять, насколько это возможно за такое короткое время и при данных условиях.

Разве бывает любовь в декабре? Оказывается бывает и еще какая!

Все это путешествие – огромный опыт. Опыт другой страны, другой жизни. Опыт всяческих чудес, новых видов восприятия и удивительных ощущений. Счастья, наконец! Ибо все эти дни я созерцал и испытывал его. Я был в нем, как бабочка в коконе. Не исключено, что моя жизнь существенно изменилась за эти дни, хотя я не понимаю всего объема, всей важности произошедшего.

Человеку нужен человек. Это прямое чудо, если его удалось обрести. Может быть, это гораль, но уж несомненно ахава.

 

Моя осторожная фантазия и опыт зрелого человека не позволяли воображению уноситься далеко от скупой суровой земли, где не бывает чудес, где неизвестно счастье, где люди не оправдывают ожиданий, да и ожиданий, собственно, давно нет.

Я получил гораздо больше того, чем ждал. Моя осторожность была посрамлена неожиданной щедростью судьбы. Жизнь еще раз доказала, что ничего предвидеть в ней нельзя. В судьбе что-то щелкнуло и переключилось, и стали возможны варианты, прежде совершенно невозможные. Жизнь словно вручила мне приз: на, ладно уж, порадуйся больной порезанный слон! И на меня свалилось несколько дней счастья, о котором я уже и не мечтал. Через столько лет ожиданий и невозможность обрести его в старой жизни, несмотря на все жертвы. Ради этого не жалко опоздать на самолет и потерять любые деньги.

Счастье нельзя взять самому. Можно только подготовить ситуацию, сгустить ловушки, расставив их по всему лесу, и сидеть в засаде и ждать, пока прекрасный зверь, как сказочный единорог, не попадет в одну из них. Свезти все, что у тебя есть за душой – в одно место, чтобы некий Мастер сотворил из всего этого новый хитрый сюжет. Ты должен дать ему шанс. Ты должен быть достоин этого сюжета.

Через много-много лет я вновь дождался очереди на определенный сюжет. Не густо. Но как уже писал: и одна неделя полной жизни может оправдать ее всю. Так и произошло. Да и куда больше: много радости трудно терпеть долго, как и горе, – как держать в руках раскаленную железяку.

И потом надо вовремя заставить себя уйти. И пусть этот опыт не будет ничем омрачен, и если второй серии фильма суждено быть снятой, пусть она будет не хуже первой.

Думаю, именно путешествие в Израиль окончательное зафиксировало разрыв с парадигмой прежней жизни и избавление от белки во всех смыслах. Белка – чудный зверек испытаний. Я знаю, что всегда могу рассчитывать на него, как на свое второе я. Белка была барокамерой между двумя существованиями. Без нее я не смог бы выйти в этой чистый глубокий океан. Она была коконом, куколкой, где зрела бабочка, что вылезла и весело запорхала под жарким средиземноморским солнцем.

Прекрасно начать новую жизнь. Прекрасно начать новую жизнь, порхая бабочкой над просторами древней жаркой страны.

Я вернулся из сатурналии в реальность, чтобы осознать произошедшее, чтобы понять, как дальше снимать этот фильм, потому что предварительный сценарий оказался безнадежно устаревшим и робким. Надо менять смету и реквизит.

Но надо чуть-чуть и остудить воспаленный мозг. Ибо эти десять дней в Израиле показались месяцем или годом, так были они наполнены и ярки. Время было заторможено, оно было отменено. Именно тут в Израиле я понял, насколько время является вещью субъективной и условной. Что в десять дней можно прожить жизнь и собрать материал на хороший рассказ или даже роман. Но ничего из ничего не бывает, и торможение времени приводит к истощению всех сил и странным мозговым феноменам, с которыми я столкнулся в последние дни.

 

Мое бытие на полном серьезе переплелось со снами, если это были сны, – и я начинаю плохо понимать, где было одно, и где другое! Мои сны в последнее время приобрели такую ужасную плотность и реалистичность, что я порой не могу отличить подлинное воспоминание от чего-то сновидческого, пригрезившегося мне, но так похожего на настоящее. Да и мое бытие в Израиле было из разряда чего-то фантастического – так что нечему удивляться. Сейчас все окончательно перепутается – и я сойду с ума.

Я реально чувствую эту возможность. Мои сны (если это были сны!) гуляют по моей голове обрывками облаков, концентрируясь в какие-то устойчивые субстанции, которые я пытаюсь нанести на топографическую карту реальности. Стоит снам еще чуть-чуть приблизиться к области подлинных воспоминаний, и наступит полный хаос, и невозможное станет казаться возможным, никогда не бывшее – случившимся. И я погружусь в зыбь яви и фантомов.

Неспособность различать явь и сны – несомненный знак безумия. Когда и то и другое является материалом психики, и она близоруко уравнивает яркую ночную грезу и реальное прошлое. Хорошо еще, что не настоящее. А мое прошлое и само похоже на сон или длинную повесть…

И в этой повести я написал еще несколько страниц. Которых уже не вырвать и не отменить. Если они не пригрезились мне…

Лехитраот…

 

Tags: Беллетристика, Израиль
Subscribe

  • Полые люди

    Суетливость, суетность – признак маленького духа, признак полого человека, мечущегося туда-сюда в поисках хоть какой-нибудь цели, интереса.…

  • Новое средневековье

    Человечество расслабилось от слишком хорошей жизни, оттого, что долго не было большой войны, а это вредно. В общем, – зажралось. И ему в…

  • Парадигма

    Есть страны, которые легко любить. В них живут спокойные и уверенные в себе люди, трезвые, полные сознания своих гражданских прав и свобод. В этих…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments

  • Полые люди

    Суетливость, суетность – признак маленького духа, признак полого человека, мечущегося туда-сюда в поисках хоть какой-нибудь цели, интереса.…

  • Новое средневековье

    Человечество расслабилось от слишком хорошей жизни, оттого, что долго не было большой войны, а это вредно. В общем, – зажралось. И ему в…

  • Парадигма

    Есть страны, которые легко любить. В них живут спокойные и уверенные в себе люди, трезвые, полные сознания своих гражданских прав и свобод. В этих…