December 4th, 2010

В очках

Круг неподвижных звезд - 9



ХРОНИКА ПАДАЮЩЕГО ИКАРА

 

Первое Евангелие я получил от профессионального журналиста, приятеля матери. Евангелие и том Пастернака. Евангелие понравилось, Пастернак – нет. Там было много про природу, тонкие, очень тонкие душевные переживания, прихотливо выраженные элементарные вещи. Никаких попыток постичь мироздание, поговорить о Боге, о настоящих вещах (стихов доктора Живаго, там, естественно, не было).

Я снова читал, минута за минутой, и так два часа. Изредка я будто просыпался и видел улицу и слышал разговоры в квартире, и снова впадал в транс чтения. Мать трогательно и неуклюже приносила то яблоко, то кусок пирога, отрывая от чтения и напоминая о себе.

И наутро я в отчаянии сидел на кровати, с тяжелой больной башкой, обхватив лицо, и думал, думал, что все не так, не так!.. Я не знал, что я завоевал этой ночью, чего добился? Да и было ли что-нибудь? Мир не подходил под эту сложность... Но первой обидой, первой бессмысленной злобой, лживым или пустым звуком – воскрешал и обновлял желание ее.

Оставалось одно – выбрать это не так, доказать, что это так, чтобы не было этого постоянного противоречия, упрека, чувства невыполненного долга.

...Я опять зашел в храм, случайно, по дороге, – Пресвятой Богородицы у Яузских Ворот, XVII века, – как другие, может быть, пошли на дискотеку, – посмотреть архитектуру и фрески, и почувствовал, что оторвался от погони.

Меня удивляло, что в церковь пускали всех, что она вообще почти всегда открыта, как бывает открыта и доступна природа – и, как природа, совершенно бесплатна. Поэтому разрушаются дома, исчезают без следа государства, и только церкви, обветшалые, укрепленные сердцами десятков поколений, создававших их, продолжают стоять, только они – настоящий дом, открытые ворота для каждого, место для соприкосновения с самой сутью прекрасного и невозможного…

Какой-то странный, словно аптечный, запах и покой даже более, чем аптечный. Алчный, суетящийся, бессмысленный мир остался за стеной, в тысяче километров. А этот, внутри, где жизнь текла едва ли не задом наперед, прямиком в прошлое и снизу вверх, – еще не был моим миром, но, может быть, я был готов сделать его своим. Сейчас я был здесь, как на экскурсии, язычником-туристом, самозванцем, в лучшем случае оглашенным, невежественным и спесивым неофитом, не желающим признавать свое невежество и делать первый шаг. Всякая любовь в моей жизни проходила по этому маршруту.

 

Collapse )
В очках

Круг неподвижных звезд - 10




ДОЧЬ ЛУНЫ

 

И я влюбился мучительно, губительно и насмерть. Нашел тоненькую, хрупенькую, чахоточную на вид, словно из романов Достоевского. С длинными волосами. Я, не знавший женщин, кинулся в любовь сломя голову, по-книжному, романтически, подражая образцу и к вящей славе искусства, – и нашел такой ад, которой только и мог родиться из придуманного рая.

Собственно, об этом дальше.

Кто-то прислал мне на лекции “Канцелярскую книгу”, такую огромную, что ей больше подошло бы название “амбарная”, с пометкой: “Пиши в нее стихи для меня”. Тетрадь была любовной наживкой, но чьей? Кто была эта романтическая незнакомка, посчитавшая меня поэтом? Кто смотрит на меня этими глазами? Кто так поймал меня?

И одним зимнем днем мне вдруг показалось, что я уловил этот взгляд. Она прошла мимо меня, и я удивился и обрадовался ей. Ее тонкому, узорной вязки прозрачному свитерку, через который белела кожа. Немного угловатая, почти без груди, почти девочка. Длинные гладкие волосы, чистое без косметики лицо, джинсы, минимум средств для выражения свободного человека.

Потом я увидел ее на улице. Скромность, достоинство, хрупкость… Бросались в глаза только ноги и волосы. И она ходила на этих тонких ногах, со спрятанным под волосами, как у святой Инессы, телом – чуть изогнувшись, плечи откинуты назад. Серьезные серые глаза без улыбки глядели на мир. Губы у нее были очень сжаты тонко. Одних этих длинных волос было достаточно, чтобы я поверил.

 

Collapse )
В очках

Круг неподвижных звезд - 11




КОНЕЦ ДЕТСТВА

 

Я возвращался домой в глухих сумерках, мрачный, гордый, как кому-то казалось, невыносимо чуждый, погруженный в мысли о своей безответной любви, мимо своих бывших дружбанов, собиравшихся каждый вечер в подъезде, умеренно пьяных, умеренно агрессивных. Ни одного кивка, ни здрасть-пожалуйста, просто не видел их.

И вот однажды в конце октября бывшие дружбаны, некоторые из них страшно выросшие, остановили меня у подъезда. Им хотелось узнать, что я вые…ываюсь? Я стоял с подрамником для проекта, здоровой неповоротливой штуковиной, и не мог понять, чего они от меня хотят? Вдруг один из них объяснил, ударив ногой в зад. Я сказал, что это подло и вошел в подъезд.

И кошмарный стыд пронзил меня. Я решил, что после такого несмываемого оскорбления никак не смогу считать себя достойным рыцарем прекрасной дамы...

Я вошел в квартиру, поставил подрамник, сказал бабушке, что сейчас вернусь и спустился во двор.

Collapse )

 


В очках

Круг неподвижных звезд - 12




Happy birthday to you

 

На зимних каникулах она уехала с подругой в Питер, ничего не сказав, я узнал случайно от ее мамы. И я помчался за ней, ходил по музеям, надеясь встретить ее. Она явно избегала меня, она не нуждалась во мне.

Красота города и мое одиночество навсегда обворожили меня.

Дни сомнений были самыми страшными. Я пытался вызвать то трогательное и светлое, что было связано с Катей, и не мог. Знакомые картины, что недавно вызывали бурю чувства, были холодны, как и все картины. Я не мог вспомнить ее лица, не мог приблизить ее к себе. Она оставалась чужая, она уходила в ряды посторонних, которые были чем угодно, но только не мотыльками, летящими в огонь.

Разве не было намеков, разве я ничего не чувствовал?

Меня смущало, как быстро она преодолевала стену, как-то по-школьному, ребячески первая заговорила “ты”. И теперь, когда изредка подходила – говорила скороговоркой “привет” и сразу переходила к сути дела – просьбе, как правило просьбе, без тени улыбки, малейшей вибрации голоса. Меня это слегка коробило: где же смущение, сбивчивое дыхание, краска на щеках, опущенные ниц глаза? Может быть, эта видимость спокойствия – ложная, наигранная? Может быть, это тоже специфическая форма смущения? Или она попросту забыла, что она для меня значит? Или, наоборот, помнит, – и думает, что, поэтому, мне это будет легко (и даже приятно) – оказать услугу. Или все же забыла, вычеркнула, хотя бы на данный момент, показав, что не придает этому значения, а важны вот такие-то ее проблемы, которые я могу решить как просто товарищ? Как когда-то кто-то решил вот так же ее проблему с билетом на фильм?

Да, это было именно спокойное, эгоистическое и товарищеское отношение. Когда между людьми ничего нет. “Она мне доверяет. Но не кокетничает – чтобы я не мог выставить позже ей в счет. Это хорошо. Но, может быть, она не способна и переживать? Ведь кокетство и переживание у женщины всегда слиты. Кокетство – часть женской тактики. Женщина без любовной тактики – нема и глуха... Может быть, в ней еще не проснулась женщина, и она думает, что она еще в школе, в черном фартучке? Или она вообще ни во что меня не ставит?!”

Кто она? – спрашивал я себя. Я боялся ее, ее обаяния, ее корыстного использования людей. И глаза: холодные серые глаза, почти как у всех – я наконец осмелился заглянуть в них. Такие глаза я видел у тысячи людей, в них не было ничего, главное, в них не было любви, ни капли.

 

Collapse )

 


В очках

Круг неподвижных звезд - 13 (предпоследняя)




 

THE LATE MAN

 

Я сидел на лекции и не отводил, как всегда, взгляд, стараясь увидеть ее новыми глазами.

Странно, ведь она не была красавицей, нет-нет! Уж с этой стороны, я думал, я себя обезопасил. Я был уверен, что никто не обратит на нее внимание (по слепоте). Оказалось, что слепота свойственна не всем. Это было странно. Словно я проложил путь через чащу, а кто-то за моей спиной им воспользовался. И даже не кто-то, а мой друг.

Потом был бар у ресторана “Узбекистан”, где я пил с Германом какой-то особо убойный коктейль. Два ядовитые как ртуть стакана (больше я выпить этой гадости не смог) сделали свое черное дело. Мир раздвоился на мир во мне и мир везде. И связь была зыбкая и хромая. У меня ничего не осталось, и лишь она была безумно важна, важнее обиды и измены.

“Какая гадина, как она могла!..” – думал я, пытаясь что-то объяснить и заодно уж наговорить себе таких слов про нее, которые исключали бы путь назад. Я не хотел жалости и ждал ее. Я ничего не рассказывал Герману. Но спросил: легко ли идут женщины в постель? Я хотел знать: спала ли она уже с ним? Хоть был уверен, что да – так разительна была в ней перемена. Она стала серьезнее, более нервной, более взрослой, более холодной.

 

Collapse )
В очках

Круг неподвижных звезд - 14 (последняя)



ОБИТАТЕЛЬ ЧУЛАНА

 

За окном валил снег.

Я ушел проветриться в институтский двор. Там тоже валил снег. Снег валил и во дворе. Снег валил по скверам и лесам. И в Париже тоже валил снег. Во всем мире валил снег. Снег валил по нехоженым улицам, которых я никогда не видел. Правда относилась к жизни так же, как она относится в фарсе. Она – шутка, фантазия, она – игра.

В Афинах и Риме валил снег. И неоны горели для них. И храмы строили, а потом разрушали тоже для них. И женщину я встретил и потерял, потому что так принято было у них, в их Греции. И я должен был изображать для нее и них одного из им подобных. Здесь не было моего “я”, как не было моего 51 шага, моих восьмисот шагов...

Я вновь вышел в поход. И как существует подвиг смелой любовной атаки, так существует равный ему подвиг – убийства любви. Проживая жизнь совершенно по-новому, глядя на нее жестокими глазами разочарования, – я стал много в ней видеть.

Каждый вечер я общался с медномощным кекропом: апофеозом страха. Я боялся быть человеком.

Кто же мне сказал, что это так просто – быть человеком? Быть человеком очень трудно, а я этого не знал!

Как, я еще надеюсь, что смогу стать счастливым? О легкомыслие, о самомнение! Человеческий путь извилист, а даже любовь... – проходит. И выпади мне второй шанс – любить и надеяться на любовь, – я не согласился бы! Потерпел, подумал бы и отказался! Я бы отказался!..

Поэтому в один из дней я навсегда заперся в чулан. Вот исповедь обитателя чулана.

 

Collapse )