December 29th, 2010

Армагеддон

Армагеддон закончится в четыре. Часть 1


 


Армагеддон закончится в четыре (или Дама с болгаркой)

 

 

 

 

У меня были тяжелые дни и месяцы – в эти полтора года. Я долго ждал приговора, который ни в каком случае не мог быть оправдательным. Это была жесткая очистка прошлого и всего моего нутра. И теперь мне ясно, что без этого – не стоило ехать в Израиль. Надо было ехать туда именно таким – другим человеком, смиренным и отпущенным на свободу. За новой жизнью, новым собой.

Это лучшее основание для похода в неведомые земли и к нежданным приключениям: когда ничто не держит в старых, когда ты никому ничего не должен, ничем не связан и ни один твой поступок не вызовет упреков и не породит вины.

Впрочем, все поступки – это источник возможной вины, череда новых следствий с неизвестным результатом. В любом случае, тут возникает очертание новой судьбы, это первые шаги по новой дороге, затянутой пока полным туманом, что и чарует в ней. И первые шаги должны быть смелы и прекрасны, – ибо от них зависит и вся будущая история. Витязь у камня должен сделать верный выбор.

 

В воздухе теряешь уверенность в себе. Ко всему надо привыкать. Я не летал 15 лет – и что-то постоянно замирает в области шва. Это не страх… Или страх? Но в любом случае тут неуютно. Куча людей, орущие дети. Им тоже здесь плохо, как и мне. А взрослые даже могут есть. Привыкли уже? И никто не смотрит в иллюминаторы. Да там и неинтересно: рыхлые белые облака внизу, синее небо вокруг. А потом мы и вовсе потонули в сплошной облачности, как в молоке.

И Селин грузит своей мизантропией! Вот ведь подходящее чтение: "Путешествие на край ночи". Читал тоже 15 лет назад – и ничего не помню. Да и мудрено запомнить: весь текст на одной ноте, сплошная депрессия и облом. Лишь пара трогательных сцен человеческой доброты, которой сам автор ужасно удивлен.

В самолете кажешься себе маленьким и беспомощным. Самолет израильский – но в нем говорят в основном по-русски. Иногда для разнообразия звучит английский и иврит. Я пытаюсь вслушиваться и понимать (не иврит, конечно). Надо не забывать, что теперь я лечу в настоящую заграницу, где не был все те же 15 лет.

 

Кажется, что декоратор этой части картины не стал особо заморачиваться, создавая новый антураж. Воткнул несколько пальм и успокоился. У меня полное не-ощущение Израиля и заграницы. Может, потому, что говорим с Мангустой (встретившей меня в аэропорту) по-русски. Она в розовом вязанном шарфе, чтобы я отличил ее в толпе. Хорошо, что тут не было спартаковских болельщиков. Своими близорукими глазами я увидел приветственно приподнятую руку, а потом шарф. И уверено встал на след.

– Не сморщенный карлик? – спросил я ее, целуя в щеку. Ведь мы увидели друг друга первый раз. И она точно была не им.

Мы ехали на электричке, за окном была ночь и огоньки. Такой "пейзаж" есть везде. И колонны стоящих в пробках машин на окраине Тель-Авива. Электричка, впрочем, иная, красная, в два этажа, с мягкими сидениями и столом.

Нет, Мангуста не подвела. Она очень симпатичная, открытая, естественная, – мне с ней легко. Это очень важно. И она пристально смотрит в лицо, как я люблю. Тембр голоса сперва удивил, но я быстро привык. Акцент – скорее киевский.

У нее милая улыбка: такой иронический серпик или натянутый лук, – очень детская и доверчивая.

…На станции Беньямина сели в ее авто, потрепанную видавшую виды "субару" – и покатили в магаз за продуктами. Денег у нее нет вообще: на последние она приехала встречать меня в Бен-Гурион.

– Если бы мы не встретились – мне не на что было бы вернуться, – говорит она.

Ух, как безоглядно она живет!

 

 

Collapse )

 

Collapse )
Армагеддон

Армагеддон закончится в четыре. Часть 2



Чуть забрезжил рассвет – начали беситься кошки, завозился на моих ногах Джаз, запищал попугай Хорхе в клетке.

– Зачем ходить в зоопарк, достаточно переночевать тут, – говорю я все еще сонной Мангусте.

Я еще успел поболтать с опаздывающей на работу Дианой, – и мы остаемся одни.

Пока Мангуста была в ванной, я смотрел через огромное окно на улицу утреннего тель-авивского пригорода. Новые дома, зелень, еще робкая уличная жизнь. И восхитился смелостью слепого кота, который ходил по карнизу дома на высоте трех этажей, лишь иногда ставя ног в пустоту, – вслед за остальными котами. Это у них такое развлечение.

На улице прямо жарко, снова, как летом, нужны солнечные очки. Взяли такси до тель-авивского автовокзала. Оттуда на "топике" (используя севастопольское слово) поехали во второй раз в Иерусалим. Мангуста спит у меня на плече. Рукой я сжимаю зонт, взятый для так и не пошедшего дождя и используемый мной, как трость. Как герой Набокова, я очень боюсь его где-нибудь забыть.

О чем думает человек по дороге в Иерусалим? Он думает о том, что вот – так – приблизил к себе девушку, и обо всем подобном. Что мое счастье необратимо ведет к концу свободы, лишь недавно мной отвоеванной у жизни. Но ни она не хочет несвободы, ни я не хочу. Значит, наше "приключение" ничего не изменит в нашей жизни. Так ли?

А дорога была красива и напоминала что-то родное, крымское. И если пригороды Иерусалима ничего из себя не представляли, хотя и забирались по склонам гор под самое небо, то центр, куда мы въехали, пришвартовавшись на какой-то маленькой площади (которую я ошибочно принял за Тахана Мерказит, как у Каледина) – это уже совсем другое дело. Тут чувствуется 19 век, что-то мадридское, хорошая старая архитектура с южным колоритом.

 

Collapse )