Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

О расколе, самодержавии и русской модернизации


 

Уважаемый френд в споре о староверах пишет: "Скажи, а для успешной модернизации обязательно приводить большую часть населения в состояние "сельскохозяйственный рабов" ( термин западных учебников о России 18-19 веков)? В этом, союственно, и заключается наш "исключительный" путь, назязанный , кстати , Романовыми , а не староверами, в среде староверов рабства не было, для них эти отношения были "не традиционными" , а поэтому и неприемлемыми". (Грамматику сохраняю).

И так: "рабство" и староверы. А какое отношение имел Аввакум и староверы к отмене "рабства" или спасению от него? Он призвал к освобождению от помещика и «феодального гнета»? К личной свободе? Нет. Какая связь между никоновской реформой и усилением "рабства"? Никакой. Высосана из пальца. У староверов все вертелось вокруг священной буквы и иностранной заразы. То есть дело шло лишь о "спасении души", а не о свободе. Спасении души с помощью истинных (старых) книг, старой церкви и старого православного обряда и предания.

Какое вообще имела отношение «старая» церковь к свободе или к истинному (раннему) христианству? Та церковь, которую "выстроил" на Руси Иосиф Волоцкий – собиравшая земли, рабов, богатство и руками властей сжигавшая еретиков, так называемых "жидовствующих", одной из идей которых было как раз уничтожение монастырских вотчин?

Надо помнить, что даже после Куликовской битвы и вплоть до XVII века не было в истории России ни одного года, когда со стороны Крыма или Казани не нападали бы на Русь татары, да еще иногда и по нескольку раз… А с запада наступала Литва и Польша. Четыре века беспрерывной (как правило все же оборонительной, хотя бывало по-разному) войны. Каждый год несколько десятков, а иногда и сотен тысяч плененных (1521 г.), огромные выкупы за них, многотысячные войска бояр и детей боярских вдоль Оки (а граница Московского княжества проходила тогда там – и практически ежегодно нарушалась), строительство крепостей и засечных зон, медленное движение к югу и востоку, чтобы предупреждать набеги татар как можно раньше.

В таких условиях вопрос независимости или национальной идентичности слился с вопросом веры (как у евреев или как в современной или недавней Ирландии). Одно стало не отделяться от другого. Более того, после падения Константинополя и Флорентийский унии между почти всеми Восточными православными церквями и католической церковью (1439) – на Руси решили, что греческое православие исказилось, и Русь является единственной хранительницей истинной веры. Русские вдруг стали "избранным народом", а Москва, соответственно, Третьим Римом. Роковая мысль – отравившая русские мозги на много столетий.

Идея Третьего Рима не была навязана сверху царями. Это идея вышла из церковных кругов и была вполне естественна для тех условий – противоборства и изоляционизма (начавшегося из-за расхождений в вере с более пассионарными на тот момент и образованными католиками).

Очевидно, что любое отклонение от веры отцов в такой ситуации воспринималось как измена независимости и идентичности народа (в том случае, если независимость все же была потеряна, как в части западных земель или во время татарского господства). В жертву этой национальной независимости была брошена личная независимость.

С другой стороны, объявленная раскольниками (исключительно из догматических соображений) неистинность царя и церковной иерархии – немедленно вызвало широкое народное «антифеодальное» движение. Раскол тут послужил запалом. Впрочем, подобных «запалов» в истории России было много. Но это объясняет, почему "пошли" не за Никоном, а за Аввакумом.

Уж если начинать искать того, кто, вероятно, первый на Руси задумался об индивидуальной свободе и отношении человека и "вертикали" (власти) – то это князь Курбский, почти за век до Аввакума заговоривший о «свободе естества человеческого». Спор Курбского с царем – это спор о границах царской власти: «царь, аще и почтен царством, а даровании, которых от Бога не получил, должен искати добраго и полезнаго совета не токмо у советников, но и у всенародных человек».

 

Курбский – хорошо для того времени образованный человек, так сказать "западной" культуры (он считал своим учителем Максима Грека, изучал грамматику, астрономию, риторику, историю и философию), нашедший на Западе убежище. "Первый русский диссидент", – как иногда его называют.

Как мог поступить темный русский крестьянин в условиях гнета? Уйти, условно говоря, в Муромские леса, чтобы лелеять там свою фанатическую веру, как единственное свое "знание" и истину. И легко погибнуть ради нее, скажем, через самосожжение со всей семьей (включая маленьких детей), потому что его реальная жизнь не представляла из себя чего-то такого, за что стоило бы цепляться. Тем более, когда деревня окружена карательным царским отрядом, – в надежде на скорый рай, как делают и современные фанатики-мусульмане. Фанатизм и жертвенность во имя идеи – еще не доказательство ее истинности. Конечно, человек, готовый сгореть ради идеи – становится до некоторой степени независимым от власти. Но не независимым от своего фанатизма.

А фанатизм и был сутью старообрядчества. Впрочем, Никон тоже был по-своему фанатик, ибо, как и староверы, верил в магизм и спасительность буквы и ритуала. Вот только прежняя русская буква и ритуал были для него искажены. За века относительного изоляционизма на Руси образовалось наше собственное православие, отличающееся от того, которое было в Греции, но, главное, на Украине, с которой в это же время Московское царство собиралось объединиться. И вопрос догматический слился с вопросом политическим.

Я понимаю, что некоторые клерикальные люди хотят видеть прямую связь между несчастьями России и безвластием ее церкви. Но тогда, справедливости ради, надо не забывать, что именно Никон был последний борец за независимость церкви от власти, за равновластность патриарха и царя – за что и пострадал.

Но лично я не вижу серьезной корреляции между русской церковью и русской несвободой. У русской церкви в той ситуации просто не было шанса остаться "свободной".

После падения Константинополя, когда Русь оказалась единственным независимым православным государством – царь превратился как бы в "защитника веры". (Церковный синод 1561 г. присовокупил к своим решениям послание Константинопольского патриарха к Ивану IV, провозглашавшее последнего "царем и государем православных христиан во всей вселенной".)

В этом качестве русский государь мог добиться и русского патриаршего престола: в 1589 г., при царе Федоре Иоанновиче. Да что там: положение Константинопольского патриарха Иеремии было таково, что незадолго до согласия на утверждение патриаршей кафедры в Москве (на что его прямо-таки вынудили, в том числе и богатыми дарами) – он и сам пожелал навсегда остаться в Москве (если бы это произошло (а не произошло это из-за нежелания Москвы) – Москва уже и юридически могла бы считаться «Третьим Римом». (Кстати, утверждение московской патриаршей кафедры было совершено без согласия остальных патриархов, их согласие было получено лишь задним числом, четыре года спустя.)

Но возросший вес русской церкви – был чистой декорацией. Возрос прежде всего престиж самого царства и его царя. Если прежде митрополит назначался нам из еще независимого Константинополя, то при Василии II Московское княжество в одностороннем порядке объявило об автокефалии. То есть на высшую церковную должность стал назначать сам государь (формально: собор русских архиереев). И иерархам русской церкви было бессмысленно апеллировать к кому бы то ни было, ибо по существу и сам Константинопольский патриарх был у русского государя в кармане (так как собственный карман обедневшего Вселенского патриарха пополнялся из русской казны).

И это красноречиво показал знаменитый Большой Московский Собор 1666-67 гг., на котором был "снят со своего поста" патриарх Никон – с молчаливого или не молчаливого согласия всех остальных патриархов или их представителей. А чем он провинился? Главным образом тем, что хотел восстановить византийскую же идею о "симфонии властей", то есть независимости церковной власти от светской и невмешательства светской власти в церковные дела.

«Все церковные соборы XVI и XVII вв. созывались царскими указами, члены их приглашались лично царскими грамотами, порядок дня определялся царем, и самые проекты докладов и постановлений составлялись заранее предсоборными комиссиями, состоявшими обычно из бояр и думных дворян… Если таково было положение соборов, которые по каноническим правилам являются органами верховной власти в церкви, то нечего удивляться, что патриарх и епископы были, по существу, простыми царскими чиновниками», – пишет Н.М. Никольский.

Всевластие русский царей распространялось не на одну церковь, но вообще на всех подданных. Грозный гордился, что на Руси, слава Богу, цари сами правят своим народом, – не то что на Западе! А ведь тогда в Европе еще не было ни одного конституционного монарха. Любое ограничение власти монарха с точки зрения русской монархической идеи указывало на его слабость, как бы неподлинность. Таким слабым, "неподлинным" монархом была для Грозного английская королева Елизавета I.

Вот одна выписка. «Представление о королевстве как о личной вотчине монарха не было абсолютно чуждо и западной политической мысли. Сохранились записи о беседах Фридриха II с двумя правоведами (видимо, имеется в виду Фридрих II Гогенштауфен, 1194-1250, император священной римской империи, враг пап, неоднократно отлученный от Церкви и именуемый антихристом. Сам император считал себя новым Константином Великим, наместником Бога и повелителем мира. Он открыл Неаполитанский университет, первое высшее учебное заведение в Италии и Европе, которое управлялось без папской буллы, и где преподавали не только христиане, но и арабы и евреи. При его дворе утвердилась «сицилийская школа поэзии», он был предшественником Данте в создании литературного итальянского языка, – Песс.), в которых он спрашивал их, "не является ли император по праву dominus'om всего, что принадлежит его подданным". Собеседник, у которого достало мужества ответить, полностью отверг такой взгляд: "он господин в политическом смысле, но не в смысле собственника". Вотчинный подход так и не укоренился на Западе, где теоретики твердо придерживались резкого разграничения между собственностью и властью, между dominium'om и imperium'om или jurisdictio. Концепция политической власти, отправляемой как dominium, представляла собою очевидную угрозу интересам частных собственников, в Западной Европе столь многочисленных и влиятельных, и одного этого хватило, чтобы сделать ее неприемлемой. Распространение знаний римского права в XII в. способствовало подведению под это разграничение твердого теоретического основания. В своих "Шести книгах о республике" (1576-1586) Жан Бодин, основатель современной теории суверенитета, в дополнение к двум традиционным формам единоличной власти - монархической и (ее извращение) тиранической, выделил третий тип, названный им "сеньориальным". Монархия такого рода, по его мнению, создается в результате вооруженного захвата. Отличительным признаком lа monarchie seigneuriale является то обстоятельство, что "король делается господином достояния и личности своих подданных... управляя ими наподобие того, как глава семьи управляет своими рабами". Бодин добавляет, что в Европе существуют всего два таких режима, один в Турции, а другой - в Московии… Одним из стандартных критериев, использовавшихся западной мыслью для различения законного короля от деспота, было то обстоятельство, что первый уважает собственность своих подданных, а второй – нет». (Взято отсюда: «Феодальная раздробленность на Руси», http://rus-history.ru/feodalnaya-razdroblennost-na-r/svetskie-votchini-bili-allodia.php.)

Так что в действительности все дело в особенностях русского феодализма. А это очень сложный вопрос, вызывающий противоречивые оценки едва не всех историков. Одни историки считают, что русский феодализм ничем не отличался от европейского (Павлов-Сильванский), другие – что все же существенно отличался. И вот, например, в чем.

«Сочетание феода с вассалитетом есть уникально западноевропейское явление... на самом деле первые русские феоды - поместья - появились лишь в 1470-х гг. в покоренном Новгороде. До того времени Россия знала единственную форму землевладения - аллод (вотчину), не связанный с несением службы. Отсутствие в удельной Руси какой-либо формальной зависимости между землевладением и несением службы означало, что там отсутствовала коренная черта того феодализма, который практиковался на Западе. Условное землевладение, появившееся в России в 1470-х гг., было не феодальным, а антифеодальным институтом, созданным абсолютной монархией с целью разгрома класса "феодальных" князей и бояр…» («Феодальная раздробленность на Руси»).

Наличие юридической базы, обеспечивающей договорные отношения между сеньором и его вассалом (церемония коммендации, оммаж) – привели (сложным путем) к появлению парламентов в Западной Европе. На Руси этого не было, как, вероятно, не было и церемонии коммендации.

Теперь другая характерная черта русского феодализма: усиливающееся, а не ослабевающее закрепление народа на земле, превращение его из свободных землепашцев в "рабов". Одной из причин – было сильное расширение русского государства на восток и юг и приобретение большого количества новой и даже более плодородной земли во второй половине XVI в. Крестьяне стали массами покидать лесостепную зону, и население центральных областей наполовину сократилось.

«Уход крестьян из поместий мелких служилых людей приводил к разорению хозяйств последних. Одновременно терпела убытки казна, поскольку она лишалась налогоплательщиков. Государство страдало и от того, что служилые люди не могли исполнять воинскую службу, поскольку не имели для этого достаточно средств. Опыт Ливонской войны показал, что служилые люди всячески уклонялись от военной службы, чтобы не оставлять свои поместья и следить за крестьянами, стремившимися их покинуть» (взято отсюда: http://www.sedmitza.ru/text/443538.html, хотя в общем это идея Сергея Соловьева).

 С 1550-х гг. издавались указы, запрещавшие черным (то есть государевым, сидевшим на государевой земле) крестьянам сниматься с места. А в 1581 г. был составлен кадастр, официально зарегистрировавший место жительство крестьян. В 1592 г. был отменен Юрьев день, регламентирующий со времен Ивана III («Судебник» 1497 г.) время ухода крестьян от прежнего владельца (смысл был в том, чтобы уход не приходился на время сева и сбора урожая).

В это же время началась широкая раздача земли служилому сословию, являющемуся основной военной силой московского государя (с помощью которой он боролся с такими могущественными внешними врагами, как татары). Ту же практику для поднятия своей популярности продолжили и первые Романовы. Поэтому уже в начале XVII в. "в сердце Московского государства черные (государевы – Песс.) земли почти все вывелись, а вместе с ними исчезло и большинство вольных хлебопашцев, живших самоуправляющимися общинами…" ((«Феодальная раздробленность на Руси»).

Дело осложнялось тем, что русский крестьянин был в основном арендатором земли – в зоне так называемого "рискованного земледелия". Садясь в поместье, он заключал с владельцем договор. Часто по условиям договора он брал у владельца определенную ссуду под большой процент в виде семян, скота и орудий. Чтобы уйти от помещика – он должен был выполнить договор и вернуть ссуду (уплата «пожилого»). Если он покидал помещика без этого, власти возвращали его кредитору уже полным холопом. То есть при таких условиях земледелия и аренды крестьянин через несколько лет превращался в крепостного почти автоматически.

Существовало и серьезное отличие создания централизованного государства у нас и на Западе. В Европе главной задачей было отобрание у феодалов полномочий в пользу монарха, которыми он обладал в теории, и которую, опять же в теории, никто не оспаривал. В Росси равные государи (князья) сперва бились друг с другом (в том числе с помощью татар), а потом самый успешный уже сражался с собственной знатью. Самым успешным, как известно, оказался московский князь Иван III, «собиратель русских земель». В общем-то, все свои приобретения, кроме Новгорода и отчасти Твери, он осуществил сравнительно мирным путем. Он же утвердил окончательную независимость московского княжества от Орды. Но от него же взяло начало русское самодержавие, при нем исчезло независимое летописание, от него пошла традиция использования титула князя «всея Руси» (что было плагиатом и узурпацией, потому что прежде "русским князем" был Великий князь литовский) – и даже «царь». Именно при нем появилась идея преемственности великокняжеской власти от византийских императоров, и в «Пасхалии» 1492 г. утверждалось, что Бог поставил Ивана III, как и «новаго царя Константина новому граду Констянтину, — Москве и всей Русской земли и иным многим землям государя»…

Именно в это время началось первое расхождение интересов между светской (княжеской) властью и богатой и еще относительно влиятельной церковью. Иван III очень хотел сократить монастырское землевладение в пользу казны – и начал с церковных земель Великого Новгорода. Однако Иосифу Волоцкому, разгромившему "жидовстующих" и одолевшему нестяжателей, удалось остановить процесс. Наличие обширной собственной земли, богатств и особой юрисдикции на своих территориях делало церковь достаточно мощным политическим игроком. В этом и была "правда" Иосифа Волоцкого, как бы ни мало все это имело отношения к самому христианству.

Однако процесс секуляризации продолжился: на соборе 1572 г. было запрещено богатым монастырям приобретать землю по дарственным от частных лиц. Собор 1580 г. запретил такие приобретения по завещаниям, купчим и закладным грамотам. Соборное Уложение 1649 г. отменяло церковную юрисдикцию по гражданским и уголовным делам… То есть не Никон «сдал» церковь власти – все началось до него или вопреки ему. Сам Никон называл Уложение «бесовским».

Защитник богатой независимой церкви Иосиф Волоцкий – был крайне несимпатичной фигурой. Именно он облегчил совесть и вынудил Ивана III на казнь выявленных им еретиков. Собственно, фразеология Аввакума против Никона мало отличается от фразеологии Иосифа Волоцкого против митрополита Зосимы, обвиненного им в «ереси жидовствующих». 

«Вероятно, не без влияния прп. Иосифа или единомысленных ему иерархов в предисловии к новой Пасхалии, изданной после 1492, засвидетельствовано признание Русской Церковью своего преемственного по отношению к Византии служения. Дерзновенно истолковывая слова Господа Иисуса Христа — “И будут перви последний и последний перви”, — авторы предисловия провозглашают ту важнейшую основу русского религиозного сознания, которая позже выльется в чеканную формулу “Москва — Третий Рим”. “Первые”, говорится в предисловии, это греки, имевшие первенство чести в хранении истин веры. Ныне же, когда Константинополь пал, наказанный за маловерие и вероотступничество, — греки стали “последними”, и служение византийских императоров переходит к “государю и самодержцу всея Руси”, а роль Византии — “к новому граду Константинову — Москве, и всей Русской земле”». (Митрополит Иоанн (Снычев)) (По другой версии, Я.С. Лурье, – автором Пасхалии 1492 года был «жидовствующий» митрополит Зосима – ибо была она посвящена ожидавшемуся в 1492 г. Концу Света, на котором настаивали иосифляне ("конец света" всегда на пользу монастырям), и который отрицали «жидовстующие». «Жидовствующие» оказались правы, что не спасло их от персонального «конца света».)

Конца Света (увы) не произошло, России надо было жить дальше, в условиях, когда едва один монах из десяти знал «Отче наш» (Олеарий). А юридическая техника была так плоха, что для Соборного Уложения 1649 г. пришлось использовать Литовский статут 1588 г. Собственно, первой ласточкой реформ был знаменитый Земский собор 1648 г., на котором были разработаны нормы гражданского права. (Вообще, он был неслыханно демократичным: делегатами собора были до 150 служилых и до 100 тяглых лиц.)

Время предполагало большую открытость русского государства, вплотную подошедшего к европейским границам и развернувшего значительную и выгодную торговлю с Западом, особенно через голландских купцов. Голландская торговля захватила всю Россию.

Собственно, промышленная и торговая революция, а с ними и модернизация накрыли в 17 веке все европейские страны. Первой была Голландия, потом Англия, Франция, следом Пруссия,  Австрия, Швеция... К тридцатым годам 17 столетия в Европе произошла «военная революция», связанная с появлением регулярной армии.

«Появление регулярных армий означало необходимость перестройки финансовой системы европейских государств, необходимость увеличения налогов, что вело к росту бюрократии и усилению королевской власти. Рождение новой армии должно было привести к утрате дворянством положения военного сословия и значительным изменениям в социальной структуре общества». (С.А. Нефедов, «Первые шаги российской модернизации: реформы середины XVII века», взято отсюда: http://5ka.su/ref/history/0_object86007.html).

России тоже нужны были новые пушки, легкие и скорострельные, большие корабли и мануфактуры. В 1631 началось перевооружение русской армии по шведскому образцу. В 1630 году голландцы начали строить в Туле первую доменную печь и через несколько лет отлили первые чугунные пушки нового образца. Голландский частнокапиталистический пример увлек часть знати, составившей «партию реформ», возглавляемую боярином Б.И. Морозовым. «Военная модернизация оставалась вопросом жизни и смерти; это был тот вопрос, который побуждал к реформам. Поэтому главной заслугой реформаторов было понимание той угрозы, перед которой стоит страна, и понимание того, что ответить на силу Запада можно только с помощью Запада. В сущности, это было понимание необходимости модернизации по западному образцу - и это было чрезвычайно важно: в большинстве стран Востока не понимали этой необходимости, и, конечном счете, эти страны стали колониями европейских держав» (там же).

С началом царствования юного Алексей Михайловича «партия реформ» завладела всей полнотой власти (а входили в нее, в частности, два купца и голландский поданный). Кстати, реформаторам требовалась более сильная царская власть. Власть царя Михаила, отца Алексея Михайловича, была далека от самодержавной. Он собирал Земские соборы и советовался с сословиями. При Алексее дворяне и посадские люди вновь выступили с серьезными требованиями: одни об окончательном закрепощении крестьян, другие об изменении налоговой системы.

После неудачной налоговой политики и соляного бунта в Москве – реформы застопорились. Новый патриарх Никон, имевший огромное влияние на царя, вместо полуопального Морозова, вовсе не был сторонником европеизма. В отсутствии царя, как полноправный правитель, он начал преследование русских «западников». Но реформы требовалось продолжить, прежде всего военные и финансовые – хотя бы ради войны с Польшей и овладения Украиной.

«Создание новой армии было немыслимо без приглашения тысяч иностранных офицеров, а ее финансирование требовало новых конфискаций церковных ценностей. В этой обстановке вспыхнул резкий конфликт между Никоном и царем - позднее Никон выставлял причиной конфликта то, что царь «обнищал и ограбил святую церковь»» (там же: вообще, отличная работа, советую всем прочесть).

Появлением огромного количества иностранцев, купцов, офицеров, советников – не решало всех проблем. Им надо было платить, они могли уехать, их присутствие вызывало раздражение сограждан. Нужно было что-то делать с собственной европеизацией.

Кстати, интересный факт: открыть в Москве университет на западноевропейский манер хотел еще Годунов – в правление Федора Иоанновича, но будущий первый русский патриарх, а тогда митрополит Иов столь жестко этому воспротивился (боясь проникновению через обучение католической заразы), что Годунов отступил.

И одним из первых культурных нововведений стало учреждение Симеоном Полоцким «Славяно-греко-латинской академии», первого «высшего» (и всесословного) учебного заведения в России (1687 г.).

В общем, сами по себе никоновские реформы значили в тот момент для страны крайне мало. Вектор развития России уже был чисто секулярным и прозападным. Появление Петра и всех его реформ было делом начатым и абсолютно неизбежным. Но, к сожалению, эти же реформы были связаны с усилением центральной власти, увеличением налогового бремени и выполнения требования дворянского сословия, на которое приходилось опираться в ходе реформ. А оно своекорыстно желало закрепощения крестьян.

Но все же эти реформы положили начало открытию самой России для Запада. И именно с Запада, а не из Муромских лесов и не из церковных врат пришла к нам идея индивидуальной свободы.

В результате модернизации Россия все же стала частью Европы, пусть плохенькой, – но опять же из-за неистребимой идеи об ее особости и одинокой истинности. Идеи, разделяемой царями, дающей легитимацию на особое, нигде в Европе не практиковавшееся всевластие.

Можно подумать, что до "модернизации" у нас была свобода! Был тот же непроходимый деспотизм, но еще и самодурный, темный, самодовольный.

Россия – это страна догоняющей модернизации с перманентной тотальной мобилизацией для ее осуществления. Так сложилась история и таковы особенности нашего менталитета, таковы природные условия. Жалко, но так есть. Что не означает бессмысленность борьбы за снижение мобилизационного бремени…

Это, естественно, схематичный и крайне "пунктирный" взгляд на все процессы, но не стоит требовать от поста большего.


Tags: Россия, история, старообрядцы
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Игуана -2 (конец)

    Узелок имел и свое продолжение, в котором, конечно, и заключалась вся его соблазнительная и грустная прелесть. Через три года, весной 87-го, я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Игуана -2 (конец)

    Узелок имел и свое продолжение, в котором, конечно, и заключалась вся его соблазнительная и грустная прелесть. Через три года, весной 87-го, я…