May 10th, 2013

лаевский

Эпоха фантастики (конспирологический пост)



Митра и сцена тавроктонии. Ватикан

***

Читая ранних критиков христианства (у Рановича), того же Цельса, Порфирия, Юлиана («Отступника»), видишь, что их критика была почти безупречна, разумна, основательна, и к ней и теперь не так много есть, что прибавить. Они высмеивали косяки евангельского текста, разоблачали новоявленную религию как «плохо понятую» компиляцию древних сказаний, с тонким античным юмором издевались над Ветхим Заветом и даже указывали, что то, что в Ветхом Завете говорится об Израиле, «евангелист Матфей перенес на Христа»: даже это они раскопали и поняли! И, тем не менее, вся эта критика оказалась совершенно бессильной остановить торжество христианства. Почему?

Ну, во-первых, потому, что ее не читали те, кого вербовали в христианство: «Israel in 4 BC had no mass communication», – как уверяет знаменитая рок-опера. Во-вторых, полагаю, античная критика не учитывала того, что имела дело не с новой религией, а с новой идеологией, первой подобной в античном мире. Как ни прискорбно, но в истории с христианством древний мир и правда столкнулся с «классовым конфликтом», когда новая религия стала идеологией условно «угнетенных», в то время как официальный пантеон работал в интересах условно «угнетателей». И тут уже не важно было, что в учении правдоподобно, что нет, главное, что оно представляло собой хорошую фигу в кармане по отношению официозу (ситуация повторилась в позднесоветское время).

Конечно, античный мир знал идеологии, но они были либо чисто государственные, по сути сословно-ориентированные, либо достаточно частные, относящиеся к учению того или иного философа (Пифагора, Платона, Эпикура, Антисфена и т.д.). Христианство предложило массовую внегосударственную идеологию. Но, самое важное, оно предложило верить в силу, которая больше Рима, римских богов и самого государства. Которая обещала свое неизбежное торжество, словно обнажила скрытый мировой закон, как позже «обнажил» марксизм. Самое замечательное, что эта сила была равно ориентирована и на цезаря, и на раба, оба они уравнивались с точки зрения ее высокой истины. Притом что и цезарь, и государство были для нее в равной степени ложными сущностями, ибо она вместо несовершенного государства обещала совершенное, для большей убедительности – не от мира сего.

Это было время тотального гностицизма, когда фантастическое возобладало над реальным. Люди грезили наяву, опоенные мечтаниями об ином мире, который замечали повсюду, словно он и правда становился ближе («с каждым днем»). Это было самоубийственное и экстатическое настроение, заражавшее города и страны, и его нельзя было остудить ни угрозами, ни рациональными доводами, как нельзя остудить сумасшедшего или пьяного. Великий отказ от прежнего мира – это мощная сила и страшный соблазн, дающий ощущение истины, и какой революционер не испытывал его?! Человек не боится оказаться жертвой, а стремится ею стать. Ненависть мира подтверждает его правоту. Фанатик словно просит: убейте меня поскорее, before I change my mind (из того же источника)! Чем хуже вокруг – тем лучше, потому что все, что есть, – это зона падшего, все это не мое, я отвергаю это, я возвращаю билет.

Collapse )