Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой (рОман, часть 1)



 

Предлагаю для ознакомления новый рОман. Это такая авантюрная штука с кучей разных смыслов и мотивов. Разбил ее на 23 части – исключительно для удобства вывешивания в ЖЖ.


ТАМ, ВДАЛИ ЗА РЕКОЙ

Несколько картин из жизни сомнамбулы

 

Oh, Mama, can this really be the end…

Боб Дилан

1.

…Проснуться, – думал он, – проснуться…

…Узкие городские улицы, извилистые и темные. Лунный свет в смутной игре с тусклым тлением зашторенных окон. Порывы холодного ветра. Сумерки.

Это было зимой или в начале весны.

Он спешил, высоко подняв плечи, спрятав голову в их ущелье: горло – это самое важное, – мимо палисадников, вдоль трапеций канареечных заплат на снегу, пересеченных тощими голубыми тенями деревьев. Морозило.

Он не был на улице два или три тысячелетия. Какая свежесть! Сквер – черный фарфоровый лес, густые малоэтажки вдоль красной линии, фонари на веревочках. Китайские драконы над белой оградой монастыря.

День умер, холодно. Вместе с ним умерла и дневная, в цветных запахах весна, анемичная красавица с чахоточным румянцем на лице.

Он стоит и слушает шум протекающей жизни... Когда жизни уже нет, жизнь переполнена чем-то другим, что изменило ее свойства. Это его мир сошедшего с рельсов поезда, но у него еще есть несколько секунд, когда он может ходить, курить, сидеть, ни на кого не глядя, или кому-то что-то рассказывать, давать советы.

Где-то было хорошо, где-то были театры и рестораны, где-то были друзья и богемные переживания, но как он ни старался, он не мог обнаружить эти удивительные места на карте города. Что это значит, откуда это невежество или пренебрежение к второстепенным знаниям?

Как он ненавидел себя, свою жизнь, эту насквозь искусственную форму: древние рисунки и каллиграфические надписи на лунном стекле. Носитель ностальгических знаний – сколько раз он был бессилен собрать свои хрустальные армады, когда в пивной очереди под действием блатного жаргона нарушалась тончайшая настройка его судьбы.

Тогда он чувствовал себя как безумец, который пользуется вещами, природа коих непостижима для его понимания. Одна сторона действительности теряла прозрачность, другая грубо обнажалась, становясь непереносимо яркой для глаз.

Он прикрыл глаза рукой, словно заслоняясь от режущего света...

Он просыпался совершенно усталым и успокаивался только к вечеру. Он был свободен по праву спящего человека и обретал жизнь в сомнамбулических перемещениях под Луной...

Олег лег рано, страшно усталый. Как приятна эта удовлетворяющая саму себя усталость, перевоплощающаяся в тихий пруд, из которого начинает произрастать лотос удовольствия.

Уже давно он находил успокоение только во сне. Сны его были умиротворенны и светлы.

Только сон приносит радость человеку. Огромный, сложный, замечательный мир его снов. Он жил только ради этих снов и умирал, пробуждаясь.

Сны щадили его. Он так и полюбил спать, что лишь во сне жизнь отвечает ему “да” чаще, чем “нет”. Видимо, сны и даны людям, чтобы они даже в пустоте ночного несуществования не теряли время и упражняли душу... – думал он уже в постели, переводя свой земной полет в режим автопилота.

Сон опрокидывал его, лил стаканом воду. И через секунду приходя в себя, он возвращался с удивительными построениями своего деморализованного мозга, никоим образом не сравнимыми с его рассудочными наивными виршами. Эти сны были пронизаны какой-то своей самостоятельной действительностью, живущей по убедительным законам “тамошнего” мира, своей неповторимостью, как бывает только с подлинным.

Он открыл глаза. В комнате было сумрачно и тихо. По углам залегли длинные спокойные тени. В окне сиял лунный шар, с материками и океанами.

И он вспомнил свой сон.

Во сне он летал, словно школьник. Легко, убедительно, будто доказывал несомненную истину. Сперва, впрочем, не получилось... Было неудобно – смотрели люди. Разве приличные люди летают? Да еще и на глазах у других! Но все же он заставил себя вспомнить, как это делается, и со второго раза чуть-чуть оторвался от земли. Так бывает: кажется – напрочь забываешь какую-нибудь музыкальную пьесу, которую не играл много лет, и вдруг пальцы сами находят ее в мареве звуков и играют все увереннее и быстрее.

Он летел – сначала низэнько-низэнько, чуть ли не касаясь пальцами ковра, затем все выше и выше, перейдя в любимую позу пловца, пока зрители не начали аплодировать. Подходили люди и просили научить их тоже. А он уже забыл о них, вылетел в окно и полетел над равниной. Видно было далеко-далеко, слепило солнце...

Обидно сознавать, что ты когда-то был птицей и мог делать то и это, а теперь все забыл… Иногда и реальная жизнь кажется сновидением.

...Напротив его дома пейзаж надежно нейтрализован шестнадцатиэтажной кишкой. Он встает поздно.

От того, что он жил по ночам, а спал днем – в ощущениях – сплошной Новый Год, вечный вечер. Календарь порушен (он жил все время между одним и другим числом). Идеальные условия.

Поэт берет перо.

Он уже испытывает ту беспросветную скуку, лучше самой ночи погружавшей в дремоту, ту скуку, которая, как он уже знал, предшествовала желанию писать и предвещала наплыв спасительного вдохновения, мирящего с жизнью. В глубине скуки просыпался феномен фантазии. Фантазия – любимейшее дитя скуки! – перефразировал он Гете.

Он пишет роман. Все последние дни сюжет стопорился и не шел. Все выходило неживым, как плохой перевод с посредственного оригинала. И вдруг сегодня между сном и пробуждением он понял, как это надо сделать. Все встало на свои места, и он увидел роман отчетливо и ясно, как на экране…

Потом он обедает, домучивая голову словами, пока не появляются первые расплывающиеся круги (ветвящиеся ростки, если хотите) мигрени. Потом у него остается время лишь найти сумку с книгой и тетрадкой и пойти на работу.

Он работает рабочим в маленьком театре.

Будни театра во всем их великолепии: в холле стучит художник, в соседнем холле раздается пила режиссера. Люди творят! Поэт им помогает, вернее, это они помогают ему. Поэт и художник делают декорации для будущей сказки, режиссер Женя – стойку для бара.

На восьмом часу работы поэт своему напарнику:

– Геморроя у нас, конечно, не будет, а вот ранний маразм возможен.

В перерыве он идет за пивом.

В очереди за пивом смешение всех племен и языков. Стоят рабочие в грязных спецовках, стоят интеллигенты в куртках на меху, в меховых шапках и без, стоят полупьяные люмпены, стоят неопределенного возраста женщины, стоят, наконец, урлового вида юноши в широких штанах. Последние избыточно матерятся у него за спиной, одолевая трудности языка, и рассказывают побасенки из своей блат­ной жизни: такой-то, твою мать, козел, проиграл в карты машину, а такой-то в бегах от милиции, к такому-то завалились дружки с зоны, напились и чуть не порезали, жена спасла... И так до бесконечности. Когда самый говорливый из них куда-то слинял, в наступившей тишине речь двух парней приблизительно его круга показалась сладчайшей амброзией. Нет, что ни говори, если “мы” и “они” – не классовое расслоение, то, значит, две разные расы (ду­мал он).

Стоят с трехлитровыми банками и пол-литровыми баночками (по­пить на месте). Стоят с огромными жбанами, канистрами и бутылками. Продавщицы все нет, и ее терпеливо ожидают. Наконец, она появилась, и ca ira! (дело пошло) – с матюжком, толкотней, со всякими борзыми, внеочередными нахалами, истомленными жаждой. Продавщица в ларьке была еще та курва – едва за двадцать, но явно выкупавшаяся во всех смертных грехах. У нее в будке уже толокся длинный небритый тип в вечном черном войлочном пальто, с болтающейся на месте шарфа грязной тряпкой и в шапке из черной драной кошки. Он смолил папиросу и тянул пивко из единственной пивной кружки, уцелевшего экспоната прежней славной эпохи.

Продавщица была беспредельно возмущена олеговой ересью – получить сдачу с 32 рублей, отданных за пять литров пива.

– Я тебе долью, – презрительно бросила она, хотя ничего не долила.

Олег оттащил канистру к театру. Выпили втроем пива, закусили чем бог послал.

Все же стало лучше. Вспомнили, как брали алкоголь пару-тройку лет назад, посреди эпохи мягкого застоя, внезапно перешедшего в сухой закон, тот еще театр... Бойцы поминают минувшие дни.

Да, вообще (несмотря ни на что) стало лучше. С недавних пор психическая энергия растрачивалась менее тупо, хотя и более легкомысленно.

Потом Петя сбегал за вермутом. Потом...

...Утром он почувствовал, что жить так – больше не может. Странно, что выходной день лишь усилил скверное настроение.

Не давала покоя девушка из сна в простом широком платье, веселая, открытая, переполненная жизнью, по виду – какая-то цыганка, индианка, хипповка, с гривой длинных распущенных волос – в южном городе, спускавшемся кривыми улицами к морю. У них была отличная компания. И все они пошли к этому морю, манящему, как магнит… Но, как и во всех своих снах, он никогда не мог зайти в воду, будто сон мог моделировать все, кроме воды. Или вода эта совсем не напоминала настоящую, какая-то мелкая и вязкая, как желе… Именно от мучительной безуспешной попытки войти в эту воду он и проснулся.

Он смотрел на серые обои. Под ними была стена, а за стеной зима, медленно переходящая в весну.

Может быть, он болен? О, блаженное состояние больного человека: яды отравленного тела нарушают работу мозга – и все видится не так и не под тем углом, всегда более “духовно” – чем ты сам более неподвижен, придавлен и сокрушен. Освобожденный от обязанностей – твой мозг спокоен и легок. Блаженное состояние бесконечной слабости, возвращающее в мир книг, мифов и созерцаний...

Или, может, он боится, как в каком-то фильме – оказаться обычным человеком? У которого нет права выпендриваться и настаивать, что можешь отдыхать и филонить, когда все работают?

О, работа! Он тоже работал, по-своему, хотя кто сейчас работает нормально? Это была игра в работу, но в отличие от игры в поэта, она приносила хоть какие-то деньги. Но сегодня можно было не играть ни в какие игры, а просто отдохнуть…

Он уже собрался вновь погрузиться в сон, как в мягкую теплую ванну.

Нет, как же, дадут эти поспать!.. С утра, как здесь было заведено по субботам, родители затеяли уборку. Визжал пылесос, громыхала мебель, упала и разбилась – случайной жертвой – ваза. Все было привычным образом вверх дном. Параллельно мать умудрялась надсадным голосом воспитывать отца, традиционно делавшего все не так, за столько лет не научившегося делать, "как надо". Отца было жалко, хотя он сам был виноват.

Олег отбросил одеяло и на худых, окостеневших от сна ногах побрел в ванную.

Да, восхищаться в нем в это утро было особенно нечем (смотрел он на себя в зеркало). Худое, нездорово-бледное лицо, свалявшиеся волосы. На лице отовсюду лезла дряблая щетина, и поэт выругался, предвидя тошную необходимость бритья. Впрочем, это не значило, что он куда-то спешил. Спешить ему было некуда.

В туалете ли, в ванной – каждое утро происходили неприятные открытия. То он сознавал, что ненавидит свою работу, то, что он неудачник и даже, может быть, сумасшедший, а главное, конечно, что ему (в который раз) обрыдло жить с родителями: видеть некрасивую наготу семейных отношений, словно наготу обветшалых расплывшихся тел, когда никто не притворяется и не старается скрыть, что он совершенно не знает, не помнит, зачем живет?

Эти мысли усугублялись происходившими накануне дежурными пьянками: жалким субститутом полноценного разврата.

Надев халат, в рваных стоптанных туфлях Олег поплелся в кухню. Высший шик жизни: провести весь день в китайском халате поверх голого тела. Когда я в хижине моей... Но этим утром все валилось из рук. Знакомый зловредный домовой (которого он считал своим "детским", играющим "я") столкнул под стол нож и опрокинул (хорошо пустую) чашку. На плите стояла огромная кастрюля рисовой каши, забабаханной матерью с утра. Вот ведь дети войны! Ну, куда она столько?!

Ему вообще не хотелось есть. Ничего не хотелось. В голове была чудовищная ясность и бесперспективность... Он словно видел, как медленно тонет в болоте, олицетворением которого был этот дом. Быть здесь поэтом казалось так же неестественно, как быть денди на лесоповале.

За окном деревья гнулись от ветра. Утро тихо состарилось до вечера – безо всякого намека на день.

Он одухотворил кашу чашкой кофе. Потом пошел к раковине и лениво помыл “посуду”. Это было пределом его интереса к домашней гигиене.

С его матерью было все наоборот. Не очень изящная толстушка в спортивном костюме, все свободное время она драила и чистила, стирала и наводила глянец. В их маленькой двухкомнатной квартире на окраине было стерильно, как в барокамере.

Его полное равнодушие к таким вещам приводило мать в неистовство, неослабевающее с годами. Она была вечно раздражена сыном, мужем, лишь ей одной видимыми неустройствами жизни и ужасными перспективами. Она считала, что только ее усилиями и стараниями держится мир.

Вот и сейчас она стояла наготове с трубой пылесоса в руках на пороге его комнаты.

– Ты уберешь? – спросила она голосом плохого искусителя.

– Нет, я занят, – ответил он и, взяв книгу, ушел читать в кухню, пока мать извлекала за стеной визги и вои, словно летящие пушкинские бесы. Прежде он запрещал ей убирать его комнату, вообще входить в нее с разной чепухой – но они же и камень переупрямят!

Не читалось. Он никак не мог увлечься незамысловатой логикой автора и бездумно глотал строчки. Автор явно не умел парить на уровне темы, красоту которой он пытался раскрыть. А, может, и умел, да Олегу сегодня не парилось. Он сегодня был подобен неким сущностям из книги, что “лишились своего субстанциального значения”.

Он закурил и стал глядеть в окно. На доме напротив надулась огромная тень и встала, размахивая простынями. Прошла девушка: черная шубка и летящие волосы. С некоторого расстояния все девушки кажутся красавицами...

Иррациональность всех переживаний: так сложилось, что пра­к­тически в один день он читал Сада, “Чаттерлей” Лоуренса, “Яму” Куприна и смотрел весьма пряный фильм Антониони “Иденти­фикация женщины”. И хоть бы что. Наоборот – полная атараксия. А в другой день просто колготки на женщине как могут разобрать!

Пылесос за стенкой умолк. Началась протирка пыли. Пыль, стирка, детский сад квартиры, где он все еще был ребенком – это были скучными, неустранимые моменты, и вместе с ссорами – одна из причин его кошмарной жизни. Жить здесь – было неудобно во всех отношениях. Не то чтобы изменить все это было трудно и хлопотно, один раз он уже проделал это. Но теперь это не имело смысла.

Он уже вышел из возраста, когда любят всех, и скорее впал в другую крайность. Он давно был женат на скуке.

Жизнь как-то пошла, покатилась... Куда, зачем? Она уже произошла, но как-то не верилось.

(продолж. следует)

Tags: Там вдали за рекой, беллетристика, картинки, сомнамбула
Subscribe

  • Ткань

    С одной стороны, надо увеличить скорость, чтобы прорваться на «другую сторону», прокладывая дорогу сквозь строй всего закостеневшего…

  • Горизонт

    Счастье – это спокойствие души и уверенность, что все хорошо. Что можно отдохнуть, не напрягаться, не сражаться, не дергаться, не ждать…

  • Гора

    Потеря вкуса жизни – знак, что в ней надо что-то менять. Она – приелась, и хочется попросить у повара иных блюд или добавить в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments