Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 2


2.

 

Еще студентом он отправился в первую экспедиции. Тогда это и случилось: после великой попойки, ознаменовавшей конец сезона, на которой он напился, чуть ли не первый раз в жизни. И она тоже. Потом он смутно вспомнил ту ночь: как они влезли в его одноместную палатку... Она была украинская студентка, даже не красавица.

– Меня качает… А тебя качает? Может, тут всех качает?!... Тут вообще качает, а?... – веселилась она. И упала на спальник поперек входа.

Он перетащил ее чуть дальше. Она сняла майку через голову, и он увидел ее груди, выпавшие из нее, как выигрышные билеты. Следом увидел и остальное, первый раз так четко и доступно, как мчащийся на "Титаник" айсберг. И уж поздно было закрывать лицо руками и бросаться к шлюпке…

Конечно, когда-то такое должно было случиться, как падение и познание…

– Это только секс, – пробормотала она, успокаивая его. И это его и правда успокоило. Он был ничем ей не обязан.

Для нее это было просто невинное приключение. Для него тоже. И все же это было главное материальное приобретение того лета.

А потом он зачасти: археологическая экспедиция, обмерочно-реставрационная, снова археологическая, где жили свободно и неформально, вольно перемещаясь по югам родины. Там он и обрел эту девочку. Лучше бы обрел ящик динамита и сел на него…

 

…Она стала заступаться, когда менты непонятно почему начали высаживать его из бакинского поезда. Напоследок дала свой телефон и предложила звонить, когда бы он ни попал в город. Москвичка, она жила там у тетки. И он позвонил – когда через несколько дней, отсидев в спецприемнике, таки добрался до Баку и увидел, что ночевать ему негде, а ментов в городе как крапивы в лесу. Весь день она показывала ему старый город с гигантской, конечно же Девичьей башней, стоящей в любом уважающем себя восточном местечке, и старинным караван-сараем, свозила туда, где было "нормальное" море. Они пили местные вина с ее приятелями-художниками. Она пела под гитару рок-н-роллы на английском. У нее был неплохой голос…

Местные, черные, загорелые, глядели на них, как динозавры на первых веселых млекопитающих. Удивительно, что их так и не побили.

…Они вошли в огромную темную прихожую старого дореволюционного дома, и она, пьяная, споткнулась (или словно споткнулась) и нежно оперлась на него…

Ему было очевидно, чего она хочет. Он был все еще слишком разумен. Ему казалась подозрительной такая быстрая ее "сдача" почти незнакомому человеку.

"Это только секс", – вспомнил он.

Но теперь он знал, что нет ничего страшнее приближения к другому телу, нет ничего страшнее соединения их полей. Он чувствовал, как выжигаются леса его страны, засвечиваются и бледнеют светлые мифы, но ничего не мог поделать. Взамен ему предлагали другие. Они были "реальны". И у него не было власти над ними. Это было опасно и красиво.

Споткнулся ли тогда он? Или проснулся? Она была чутка и добра. Свой телефон она дала ему в порыве, чтобы как-то утешить человека, которому делают плохо. Она приняла его тогда за кого-то необычного, не такого, как все. Разве нормальных людей ссаживают с поезда?

– Такой красивый мальчик в окружении этих серых уродов… Ты напомнил мне, ха-ха-ха, мученика за веру, которого злые язычники решили не то изгнать, не то казнить! Я ведь еще раньше увидела тебя и думала: хорошо бы познакомиться. А тут такой случай… ха-ха-ха!

Но, главное, он не мог устоять против любви.

 

Он был поэт и художник, и каждый день ему надо было заниматься, чтобы хранить и развивать талант. Никто не говорил, что у него уникальный талант, но это его не волновало. Упорством он заставит талант заговорить, он будет стучатся в эту дверь, пока не откроет ее.

Строгий режим, почти полное отсутствие развлечений – и работа, работа. Это даже нравилось ей сперва, стимулируя любовь к такому необычному целеустремленному человеку. Все делалось ради таланта. Он сам жил ради него, и она должна был жить, как любитель искусства (как он считал) и как тот, кто любит его. Она не могла его волновать "семьей", тем более ребенком, заводить которого он не собирался – стресс тоже портит талант, сбивая тонкие настройки поэтического механизма. Его судьба целиком зависела от этих вещей. А она? Она, казалась, не могла предложить ничего равного.

Как почти каждая наивная девчонка она мечтала о ребенке как о чем-то, что сделает ее полноценным человеком.

Поэтому близость была строго регламентирована и сведена почти к нулю. От нее могли быть нежелательные последствия. Вместо нее были предложены эльфийские радости прикосновений под пластинки арт-рока. Так как вина в обычной жизни он тоже не пил, единственным возбуждающим средством оказался чай.

Уже через несколько месяцев все это ей надоело. На пустом месте она учинила первый скандал. Касался он чисто бытовых вещей: типа – она устала мыть "за всеми" посуду. Потом ей стало не нравится одно, другое, третье. Опять все какие-то неважные вещи, отчего Олег пребывал в полном недоумении, все больше превращавшимся в раздражение.

При знакомстве с новыми людьми она могла (чуть насмешливо) объявить, что ее возлюбленный – археолог (давно ничего не копавший) и поэт (нигде не печатавшийся – что скоро выяснялось самым естественным образом). Или не выяснялось, ибо какие может писать стихи археолог – и так было ясно. Поэтому никто не просил его их читать. Зато она то и дело хватала гитару и пела рок-н-рольчики или болтала, очаровывая всех.

Одним из очарованных оказался басист из всамделишной рок-группы, предложивший ей съездить с концертами по провинции. Вскоре он стал ее любовником, о чем Олег, конечно, не догадывался.

Он узнал лишь тогда, когда она объявила, что уходит от него.

Прежде всего он испытал удар по своему самолюбию. Приходилось допустить, что он, "идеальный идеалист", – был недостаточно хорош. Потом он испытал необъяснимую тоску: оказывается, он ужасно привязался к этой девочке. Или привязался к состоянию присутствия рядом с собой живой души, так или иначе заботившейся о нем, любившей его.

Он видел, что делал что-то не так, и что ее уход, возможно, лишь демонстрация, как неверно он себя вел. Он был готов изменится – ведь он хотел, чтобы она вернулась. Ничего же не произошло! Он не верил в ее измену. Он не верил, что она может "так низко пасть"!

Обмен сигналами и, порой, душераздирающими (главным образом с его стороны) посланиями занял довольно много времени. Он обещал смириться и согласиться на нее любую. И однажды она вернулась: басист тоже не оказался верхом совершенства. Взвинченная, яростная и еще более резкая, полная проснувшегося самолюбия – согласная быть с ним совсем на других условиях.

 

– В Микасино поехали... – фраза из его дремы. Встрепенулся, протер глаза.

 

Сперва они жили у него дома, потом стали снимать комнатку в коммуналке. Как ему порой хотелось своей комнаты! Места, куда никто не войдет рыться в белье, подметать пол, говорить по телефону про сапоги на меху – пока ты читаешь или работаешь. Кто-то все время входит и выходит, производит суету. Ахматова гордо имела подоконник, но свой – вот благо! У него ничего своего не было. А еще твоя комната – это место, где ты соприкасаешься с соседями, слушаешь их молоток, их телевизор, их драмы за стеной.

Аскетичная и сперва трепетно-кроткая – за этот год она совершенно переменилась. Ей нужны были сотни вещей, как маленькие слуги помогающие ей жить в ее замке и в ее мифе о жизни. Он же желает ей счастья? Он же на все ради этого готов? И для того, чтобы у нее все было хорошо, ему просто надо стать, как все. "Как все, как все!" – кричал он голосом Мюнхгаузена-Янковского.

Нельзя сказать, чтобы у него не было верности своему выбору: быть таким, как хочет она. Но как существует подвиг смелой любовной атаки, так существует равный ему подвиг – бегства от любви. На какое-то время он вкусил блаженство. Очень на короткое. Ему была интересна борьба. Но он слишком поздно разглядел ловушку, которую готовит крепость, войдя в которую победитель становился побежденным. Он должен был дать этой крепости то, ради чего он ее брал. Он насмерть связывает с ней свою судьбу. Виноват тот, кто разбудил желания и мечты. Мечты всегда будут краше того, что ты в состоянии удовлетворить при всем желании. И вот это неудовлетворение ты, усталый завоеватель, никогда не сможешь победить!

Но ему предложили такое великолепное путешествие в совершенно неизвестную страну чужой души, которую он только теперь стал замечать и понимать – и он не мог позволить себе отказаться.

Это путешествие шло по краю мрачных областей тела. Он не усилился за счет чужой души, как надеялся, но лишь заблудился в ней. Потому что она была такая же большая, как и его собственная. Каждый из них словно ехал по одной рельсе, и это требовало изрядного эквилибризма. Как Ринальдо в лесу Армиды он упал и выронил свой меч. Вдвоем они выиграли в устойчивости, но поэт вдруг обнаружил, что его путь сильно уклонился в сторону.

 

"Ты будешь гораздо сильнее!" – словно говорила ему Армида… И из ее объятий он действительно вылезал сильнее, но совершенно другим. Он видел, как другая личность, вторая часть его "я", заполоняет всю жилплощадь души. Зато тот новый – был лучшим бойцом.

Еще он был воспитателем. Он учил поэта приемам.

Люди всегда предпочитают лживый театр – плохой игре в самого себя. Воображая, что они думают о тебе столь же трепетно, как ты о них, ты всегда будешь в дураках, обнаружив, как резки, несправедливы и язвительны их оценки. Ты попадаешь с ними в неравное положение, зачем? Цинический человек всегда кажется более мудрым по сравнению с увлеченным. Надо перестать обращать на них внимание, но пунктуально подмечать слабости…

Последнее по древнему презрению к реальности получалось у него хуже всего. Да и все остальное тоже. Это только очень странные люди могли сказать себе: отныне я настраиваюсь на то-то, например, на хорошее настроение, и от этого изменится вся моя жизнь. Что же мешало им раньше, неужели они добровольно пребывали в мучениях? Нет, просто никто не объяснил им, как все просто, не было гуру или правильной книжки...

Его душа была тяжелым каменистым полем, с так глубоко и накрепко заложенными комплексами, что любой плуг самоубеждения ломался через десять секунд после начала работы.

Он видел, как безнадежно меняется мир вокруг. Страдания других людей, о которых он узнавал из книг или откуда-нибудь еще – все меньше волновали его. Среда, в которой он жил, давала ему достаточную нервную закалку, продуцируя некую сентиментальность, но не романтику.

…Сперва он нарисовал десяток ее портретов. Но Армиду это совсем не восхищало, словно кошку, – лишь забавляло, как неопасное чудачество. Ведь карьеру на этом он сделать не мог. И рисовать он бросил, незаметно и без трагедии. Юношеские проблемы “твор­чества” уступили место проблеме самоопределения человека, приблизившегося к тридцати.

Куда делся его идеализм и жажда подвига? Пусть это было глупо, но, во всяком случае, это мобилизовало и развивало его. Он чувствовал, что застыл и деградирует, как охотничья собака в московской квартире. Друзья считали его язычником и атеистом. Они могли бы многое простить ему, если бы его интересовало хотя бы спасение души. Увы, это нисколько его не интересовало.

Притом, что душа была тем единственным, чем он постоянно занимался, копаясь в ней, как бомж в помойке.

 

По профессии – специалист по каким-то редким языкам, в которых Армида разбиралась как черт в ладане, она тыркалась туда и сюда. Карьера не задалась, в ее характере появилась немотивированная агрессия, обычным для нее стало плохо скрываемое раздражение, дурное полуистерическое настроение. Из всего выходило, что он испортил ей жизнь, что, как в чеховском "Дяде Ване", – она убила рядом с ним лучшие годы жизни!

Наконец, по протекции родителей она устроилась в перспективную торговую организацию, обеспечивающую ей бессрочные "гастроли" по стране. Началась Перестройка, дарующая людям с напором и смекалкой какие-то льготы в конкурентной борьбе за жизнь.

 Вот и Армида мелкими шажками поползла по внутренней коммерческой лестнице. Она хотела, чтобы Олег соответствовал, чтоб он научился водить машину, которую она собиралась купить. Чтоб он смог сделать ремонт в квартире, которую она собиралась выгрызть у родителей. Он должен был нормально одеться, чтобы с ним было не стыдно прийти в ресторан или съездить заграницу (тогда как раз стали выпускать). Она приучала его к богемному теннису, а он любил один плебейский футбол с приятелями. И еще она хотела ребенка и нормальную семью. Она его по-своему любила.

Но в этой оранжерее он не мог писать – ибо смирение не до конца вытравило в нем его богемные замашки. Чем дальше, тем больше выяснялось, что поля их идиосинкразий не хотят коррелироваться, и что ему здорово – ей смерть, и что она считала его послушнее и удобнее для себя, чем было на самом деле, и что им хорошо друг с другом лишь, когда все вокруг хорошо, а не когда все плохо.

Его самым большим ужасом тогда было постоянно растущее вокруг него бытие, за которое он был как бы в ответе, но которое не было сил любить. Стоило вглядеться пристальней – и он повсюду его видел, и становилось страшно. Оно-то тебя видит всегда и всегда помнит о вашей связи, и ты не можешь встать и уйти, не погубив его. И оно словно мстит, это обманутое бытие, делаясь все некрасивее, слабее и вздорнее. В то время, как все, что никогда не будет твоим, становится все красивее и ярче…

Его больше не охватывало вдохновение. Он злился и уезжал куда-нибудь на несколько дней или даже недель, если позволяло время года и средства, или убегал к приятелям, если не позволяли.

Он уже видел себя в уютном модном гнездышке, толстым и лысеющим, смотрящим футбол по ящику. Сын или дочка рассказывают про школу. Армида в фартуке готовит цыпленка табака. А в блестящем паркете отражаются голые стены без книг…

Странно, что она цеплялась за него. В глубине души у нее был комплекс маленькой провинциальной девочки, которую никто не воспринимает всерьез. Она совершенствовалась, блестяще выучила английский, закончила какую-то там свою академию, стала стильно одеваться. Все на улице обращали на нее внимание. У нее были большие планы: она хотела уехать работать заграницу, Москва уже была мала ей. Ей нужен был только последний толчок.

И он произошел. Ей просто пришлось выбрать: дальнейшую карьеру или Олега. И ведь она не сразу поддалась, она обсуждала с ним что-то, какие-то авансы, которые делает ей ее торговый "импресарио", вроде, еще совсем невинные.

Она полетела в Баку к друзьям детства и родственникам. Вернулась – и по ее сияющему лицу, а, главное, по отсутствию закатанных банок и сушенных фруктов, ему все стало ясно.

И ведь опять странно: он тогда чуть не умер от горя.

Конечно, он давно чувствовал, что ему так будет лучше. Он все равно не мог любить никого так, как надо – потому что не мог простить, что любовь оказалась совсем не тем, что он ожидал. Но не мог и привыкнуть к внезапно свалившемуся одиночеству.

Летом он снова помчался копать: херсонесские клеры, скифские курганы, увлекся камнями северного Причерноморья с тамгообразными узорами. Начал писать диссертацию. Вот, что теперь его волновало.

Зато он был совершенно свободен. Первый раз в жизни. И стихи полезли из него, как межевые камни случившейся с ним беды. Видно, они не были совсем уж ужасны, потому что ему удалось завести знакомство с настоящими поэтами, и даже что-то напечатать.

 

Самое смешное – это ничему его не научило, хотя сперва он думал иначе. Возвращение на родное пепелище – было словно капитуляция перед обыденностью. Он был уже мертв. Все остальное было лишь имитацией жизни, бунта. Он даже не надеялся на возрождение.

…И тут отделение Майи опомнилось или смилостивилось над ним – и послало ему прелестную фею его реальности и прелестного суккуба его снов – Ирку…


(продолж. следует)

 

Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • Возвращение

    Не бывает горы без долины, как настаивал Шестов. Так и не бывает поезда без станции, а приезда без отъезда. Можно и не возвращаться, если ты хорошо…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments