Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 3


3.

 

Он нашел себя в чьем-то парадном: на грязном кафельном полу перед дверью на улицу, беспомощный, будто раненый, а какой-то противный мужик, похожий на мента в штатском, бил его. Олег иногда вскакивал, пытался дать мужику сдачи, но промахивался и падал снова. При этом он не выпускал из рук тоненького кожаного портфеля. Весь низ лица и грудь были в крови – из разбитого носа. Одет он был несколько лучше, чем полагалось бомжу – но мужика это не смущало.

– Зачем вы его бьете?

Там кто-то стоял. Мужской голос шел от распахнутой двери.

– Тебе чего?

– Ничего! Почему бьете?

– Чего орешь? Больше всех надо? Иди, куда шел…

– Я здесь живу, и не позволю никого здесь избивать!

– Избивать… Это еще не избивать… – мстительно ответил псевдо-мент. – Х…я он здесь валяется? Это подъезд, а не кабак!

– Он вам ничего не делает.

– Если б делал! Таких надо учить. Он здесь ссал!

– Я не ссал, это ложь! – выплюнул Олег вместе с кровью.

– Закрой варежку, уе…ище! Что у тебя в портфеле, а?!.. Ну, что у него в портфеле? Вцепился, не показывает.

– Вы же его убьете! Имейте в виду, я обращусь в милицию! Я видел, что вы первый начали его бить. Я буду свидетелем! – Олег слышал это с трудом, издалека, как что-то, касающееся совсем не его. После нескольких точных попаданий с его головой был полный бардак. Но поверил, что говорящий так и сделает.

– Очень испугал! – усмехнулся мужик, но бить перестал. Вошедший воспользовался этим, чтобы поднять Олега с пола и выволочь из подъезда – в холодное мрачное ничто.

– Тебе куда? – спросил он на улице.

Олег назвал место, где жил… Человек выразительно покачал головой. Это был уже немолодой мужчина интеллигентного вида, похожий на грузина.

– Я зашел погреться, я вообще не пил, – оправдывался он. – А этот – дал пинок и сразу в нос. Урод какой-то! И портфель хотел отнять.

– А что у тебя в портфеле?

– Книжка. Тетрадка, стихи…

Мужчина опять выразительно покачал головой.

То, что он "вообще не пил" было не совсем правдой: все же он немного выпил. Но на его взгляд – это было все равно, что ничего. Дело было не в выпивке.

Он стал по частям собирать разбившуюся вазу. Его сегодняшний день.

 

 

Началось все, вроде, в очереди за пивом. Именно! Где же еще? Это был почти ритуал: настоящее разливное пиво, которое надо заслужить, а потом тихо незатейливо выпить где-нибудь по соседству от ларька. И встать в очередь снова. Или пойти дальше…

Он знал этот ларек с детства. У ларька, как положено в счастливые дни, длинная очередь. То есть пиво есть. Холодно, но не очень. Небольшая зимняя оттепель. А иначе бы и не встал. Встал, расслабился. Достал из портфеля Аксакова.

Ну, вот так стоял за пивом – и разговорился с человеком: сперва по поводу Аксакова. Разговор сумбурный, не очень приятный, хотя по виду и умный. Юноша неопределенного возраста, может, ровесник, замухрышка, тощая кривая бороденка, нестриженные мышиные волосы, похоже, любитель приложиться, – запирается в сортир, чтобы никто не мешал читать “Братьев Карамазовых”…

– Самый великий роман Достоевского, единственный в мире! – настаивал парень.

 Столь же велик и сам Достоевский, и созданные им образы – Черт, например, который куда как выше гетевского Мефистофеля, – с чем Олег не совсем согласился.

– Обычный человек в пиджаке, и так же рассуждает, – пояснил парень.

Он и сам был как герой Достоевского – и просто хотел высказаться, проявить свою утонченность. И никто не слушал другого, а пытался сказать свое. Кончили они на предложениях-пассажах во много строк, в чем первенство Олег снова отнял у Достоевского и ради хвастовства или осаживания выскочки-книгочея передал знаменитому этим Марселю Прусту. А толпа стояла, зевала, отворачивалась, слушая перечисления имен и все более превосходные эпитеты, отстраняясь от двух идиотов, как сперва отстранялась от него одного.

– А пиво здесь хорошее? – спросил парень. – Я не здешний, знаешь, за кольцевой живу. Тебя как зовут?

Олег неохотно назвался.

– А меня Варфоломей. Это типа клички, но мне нравится.

"Клички…" – усмехнулся Олег.

Он взял пол-литровую кружку, у парня неожиданно оказалась пустая трехлитровая банка. Олег отошел выпить в переулок.

– О чем задумался? – Оказывается, парень увязался за ним.

Олег поглядел с досадой на своего навязчивого соседа.

– Ты, вообще, чем занимаешься? Художник или музыкант? Или пишешь чего-нибудь, а?

Олег вяло повел рукой, как бы отбрасывая такие нелепые предположения. Сел на освободившийся деревянный ящик, услужливо здесь поставленный. Парень примостился рядом на корточки.

– Сейчас трудно, ну, это, писать, заниматься искусством, ну, вообще… – не то спросил, не то утвердил Варфоломей.

Олег пожал плечами. Трудно ли матери растить ненаглядного своего ребенка? Трудно. Но, как правило, никто не отказывается, и еще счастлив. Впрочем, вслух он этого не сказал.

– Люди у нас, однако… – кивнул Варфоломей на своих бывших соседей по очереди. Они стояли и сидели неподалеку, не особо привлекательные на вид. – Вот я думаю: чего у нас говно одно, а? Пиво – говно, климат – говно, люди в общем тоже…

Олег молча глотнул и полез за сигаретой.

– И ведь всем на все насрать! – закончил парень.

Олег с наслажденьем затянулся. На его вкус – время было интересное и довольно бойкое, не то что прежде. Корабль так кренило, что даже если кто-то и хотел спокойно посрать – это было трудно сделать.

– Что-то я не пойму, что теперь творится? – просипел Варфоломей, окуная в банку усы. – Я, знаешь, последнее время так жил – немного не в теме…

Олег опять пожал плечами и для разнообразия кивнул вбок головой: начнешь отвечать – и затянется на два часа. Было б кому… Да и что творится: он, что, не видит?

…Режим издыхал, лишь не понятно было, когда эта вонючая косматая туша отдаст Богу душу? Через год, через пять лет? На носу были очередные для данного места великие перемены, может быть, какие-то ужасные, но и жить прежней жизнью, конечно, не хотелось. Все говорили о политике, судили и рядили на свой манер. Ждали чудес, всеобщего благоденствия под солнцем рыночной экономики, славы и пришельцев с Марса.

– Думаешь, удержатся коммунисты? – спросил Варфоломей тоном болельщика: удержатся "Крылья Советов" в первой лиге или нет?

И не дожидаясь олегова ответа тараторил дальше:

– Думаешь, стрелять будут? Я боюсь, будут стрелять. Поэтому хочу понять: есть теперь литература или нет?

– То есть? – Олег наконец посмотрел на него.

– Ты не замечал: когда хорошо пишут, тогда и стреляют? Или будут стрелять. Вспомни семнадцатый год.

Олег зажмурил один глаз, как бы соглашаясь. Наполовину.

– Отчего так, кстати? – не унимался Варфоломей.

Нет, не мог он спокойно пить пиво, все его тянуло на глобальности!

– Ну… – начал Олег неохотно, – наверное, когда пишут от души – думают, что слово чего-то стоит, что за него стоит проливать кровь. Что, мол, есть какая-то истина, и человеку возможно ее открыть.

– А теперь что – не думают?

– Не-а.

– Правда не думают?

– Теперь установлено, что претензия на истину – это психическая болезнь. И нечего выпендриваться.

– Да? Болезнь? Я не знал, – пробормотал Варфоломей. – Слушай, это великое открытие! – Непонятно было: серьезно он это или смеется, тонко разыгрывая идиота. – А что же взамен, ну, истины-то?

– Ирония, – спокойно ответил Олег.

– Ирония?

– Ага. Огромное НЕТ – вот девиз современного искусства. Может быть, в нем мало художественности, но зато никакой претензии... Человек глуп и склонен заблуждаться, как и человечество в целом. Спасти его нельзя, но можно развеселить и рассказать анекдот.

Олегу приятно было выглядеть холодным и умудренным, исчерпавшим все упования. Опыт общения с тусовкой по Литинституту, куда он ходил несколько лет вольнослушателем, кое-чему научил его. И он сидел спокойный и усталый, глядя на быстро опустевшую кружку.

Варфоломей задумался.

– А говоришь: не знаешь, что творится… Вот это и творится. Говно…

– Почему говно?

– Ирония твоя, э-э – лукавство ума... Вещь хорошая, но по мне немного того, не дворянская-с. Прежде не знали иронии, а? – сказал он, заглядывая в глаза.

Олег усмехнулся:

– Ты где-то тут видишь дворян?

Варфоломей сделал вид, будто оглядывается.

– Да, дворяне по канавам не валяются, – как бы согласился он.

И на какое-то время замолчал. Вспомнил о пиве.

– Может, вы просто зажрались? – спросил опять Варфоломей.

– Кто "мы"?

– Писатели.

Было лестно – оказаться причисленным к писателям. Народ сразу зрит в корень.

– Это не от зажратости, – сказал Олег, наконец.

– А от чего?

– Не знаю... Ну, может, это ложно понятая неуверенность, еще не ставшая настоящим стилем.

– Что? Э-э, какую ты чепуху несешь! Неуверенность... Неуверенный писатель – хе – как неуверенный любовник, ха-ха-ха! – засмеялся Варфоломей, словно Олег сказал что-то забавное. Смех не очень ему удавался. Что-то было в нем дребезжащее. – Значит, все, что вы делаете – просто фигня, фальшивка…

– Возможно, ну и что?

– Что? А зачем?

– Никто не считает, что он делает фальшивку. Просто ищет что-то новое. А там уж как получится: может, фальшивка, а, может, шедевр.

– Шедевр! – передразнил его парень. – Посмотрим, вот если начнут стрелять…

– Тогда что?

– А скоро начнут стрелять…

Олег едва не поперхнулся.

– Откуда ты знаешь?

– Увидишь. Но так, почти понарошку, иронически.

– Ну, ты гонишь!

– А истина все же есть… – вдруг заверил парень, даже с какой-то тоской в голосе.

Олег усмехнулся. Забавный тип.

– Ты вообще кто?

– Да так, никто… Давай еще по пивку, а? Уж больно компания хорошая.

И он кивнул Олегу на свою банку, стоящую у его ног.

– Ты извини, что я так разошелся, – начал опять Варфоломей. Он словно спешил выговориться, наконец, найдя слушателя. Высказать все заветное, накопившееся, самопридуманное на табуретке, бесполезно умирающее и трепещущее. – Я переживаю из-за всех этих вещей. Вот ты говорил про неуверенность. Скажи, а ты в Бога веришь?

– Пардон…

– Что?

– Это не та тема.

– Да, понимаю.

На самом деле Олег терпеть не мог разговоры о Боге, всю эту пыльную канитель и схоластическое словоблудие. Разговоры о Боге тысячу лет велись на Руси, вместо здоровых разговоров о железных дорогах или женщинах. Трепаться о Боге всегда было куда как легче, чем делать что-то путное.

– Я вот верю в Бога, – сказал парень твердо и посмотрел на Олега, словно проверяя его реакцию.

– Ну и прекрасно.

– Конечно, прекрасно. А почему? Потому что вера дает уверенность!

– Уверенность? – переспросил Олег. Он поморщился, достал сигарету. – Знаешь, будь у нас эта уверенность, творчество было бы излишним.

– Почему?

– Ну, подумай… Для чего верующему ломать руки и предаваться безутешной скорби по поводу смерти или измены возлюбленной: не тлен ли все земное с его радостями и горестями?  Какого хрена художнику привлекать к своей работе тоску, отчаяние, восторг и плотскую любовь… Да и вообще, зачем записывать и запечатлевать, когда там (Олег кивнул вверх) все известно и все запротоколировано?

Он глотнул пива.

– Если мы уверены в Боге, зачем увлеченность земным, серьезное и буквальное восприятие собственных потерь? В общем, художник творит главным образом из своей тоски…

Олег оборвал себя, вдруг почувствовав неуместность всех этих слов в такую минуту.

Парень глядел на него с какой-то сочувствующей улыбкой.

– Ты как будто лекцию читаешь, – с уважением сказал Варфоломей. – Я тоже немного того – теоретик. Да и на практике я больше вне холста работаю, за хол­стом… – парень странно усмехнулся и покрутил рукой. – Там… за рекой…

“За какой рекой?" – не понял Олег. Он решил, что ему послышалось и переспрашивать не стал. "Все ясно, если не художник, то тоже болтун изрядный", – подумал Олег, будучи уже и утомлен и раздражен на себя. Блин, на кого он тратит порох?! Это же шут гороховый, юродивый из девятнадцатого века! И так с ним всегда, каждый алкаш сумеет его вызвать на бой, и он начинает сражаться у пивного ларька, потому что сражаться ему больше негде.

На лице парня можно было прочесть, как он лихорадочно ищет доводы, чтобы броситься в новый спор.

Алкоголь не брал, и Олег мрачнел все больше. Почему он здесь торчит и болтает о пустяках с этим сумасшедшим, когда дома ждет его работа, в которую он верит?..

Или не верит? Почему он оттягивает этот момент, не нарочно ли? Боится что ли? И предпочитает ему вот эти разговоры об искусстве, даже такие сумбурные и нелепые?

– А как же бердяевские призывы к творчеству и… это, что оно – наивысшая форма бытия? – снова спросил Варфоломей не очень уверенно. 

Олег поморщился. О чем он?

– Выглядят в устах верующего человека еретично, если ты прав, – ответил Варфоломей за него.

Олег лениво кивнул и достал новую сигарету. Все, выкуривает и уходит!

– Нет, я с тобой не согласен… – парень запнулся. – Ты сказал "тоска". Если есть тоска… Вот у животных нет тоски – и они не творят.

– У них копыта. Трудно творить копытом.

– Придумали б как-нибудь, если б захотели. Для всего свой уровень откровения. Если есть тоска, значит, нам мало этого мира.

– Мало, и что?

– Я тут ничего не понимаю, но думаю, что искусство, может, и пробует решить какие-то вопросы без Бога, но не от неверия, а от непредсказуемости Его сигналов. Неумения их распознать.

Сказав это, парень как-то засмущался.

– Очень интересно… – Внутри Олег уже угорал над нелепостью происходящего. Боже, как все это было по-русски! И не в Париже где-нибудь, у Мережковского, а здесь, зимой, у пивного ларька…

Парень ежился, видно было, что он еще не все сказал.

– Мы живем в маленьком времени, а религия в большом. Соотношение такое же, как между рекламой кока-колы и фильмом Копполы.

– О-о! – Олег оценил сравнение. Он с сожалением подумал, что в мысли парня про "большое время" – есть какой-то смысл. Но обдумать в этот момент уже не мог. Он отошел за угол, а когда вернулся – увидел в руках у парня сигарету. Не простую, а самодельную.

– Будешь?

Олег не сразу понял, о чем речь.

– Ты странный. То про Бога, то – это.

– А что тут плохого? Бог дал людям всякую траву. Так в Библии сказано …

"Сектант, – решил Олег. – Сам себе церковь и закон…"

– Вообще-то, я монах, – вдруг сказал парень. – Бывший. То есть, бывших монахов не бывает, но я больше не в монастыре. Свободный монах, – улыбнулся он. – Жениться хочу.

Парень услужливо чиркнул спичкой. Олег затянулся и вернул косяк. Ничего себя – монах! С кем только не познакомишься…

Трава почти никогда его не брала. Для него это была рутина. Он лишь удивился смелости парня – курить так в открытую посреди улицы. Оглянулся, чтобы проверить реакцию окружающих, но все люди куда-то исчезли.

Вновь взял косяк – и теперь почувствовал определенный приход. Глотнул пива, чтобы смягчить горлодерную горечь травы. А потом затянулся в третий раз, хотя уже понял, что этого делать не надо.

Он много раз курил траву, но это было что-то непонятное. Он даже не мог поверить, что так бывает! Его как-то вдруг накрыло, улица закружилась перед глазами, тело утратило вес, прочность и всякое представление о пространстве. Олег почувствовал, что падает, и прижался к стене за спиной, чтобы не сверзнуться с ящика. Вот те на! – как же он, однако, улетел! Никогда еще такого не было.

Он проверил, где его портфель? Поставил между ног и покрепче зажал. Оставалось еще немного пива, но он понял, что алкоголь тут совсем ни к чему.

От четвертой затяжки он отказался – он и так не мог понять, как теперь доберется до дома?

– Ну, как? – спросил Варфоломей просто.

– Круто… – только и смог выдавить Олег. Язык тоже не слушался. Он потянулся за снегом и протер лицо.

– Что это?..

– Бошки, – буднично сообщил парень.

– Это не бошки… – Олег отрицательно покачал головой. Спорить он не мог.

– Да, довольно сильные. Трава монастырская, первосортная! – засмеялся Варфоломей. – Дунули тут на днях с приятелем-попом, я ему: оставайся. А он: нет-нет – и ушел в носках…

– Я не могу встать, – прервал его Олег и попробовал улыбнуться.

– Давай помогу, – предложил парень.

– Подожди, меня, кажется, тошнит…

Олег не мог понять, правда ли его тошнит или он просто боится, что затошнит?

– Расслабься, – сказал парень, – все хорошо.

Он помог ему подняться.

– И куда тебя вести? Я здесь ничего не знаю.

Хуже всего было, что и Олег не мог ничего узнать: город был абсолютно незнаком. Он вдруг увидел себя со стороны, глазами совершенно незнакомого человека. И увидел со стороны весь этот город, пустые вечереющие улицы. Поэтому он и не мог их узнать. Чужим человеком он брел по ним, – и все было удивительным и таким новым, как бывает лишь в самом раннем детстве.

Почему-то он вообразил, что находится в Париже. Ну да, это же и есть Париж! Он всегда в нем жил, – понял Олег с очевидной уверенностью. И махнул рукой, определяя направление. Сейчас он что-нибудь узнает и поймет, куда им идти.

Парень услужливо придерживал его на обледенелом асфальте. И это было хорошо, потому что Олег вдруг понял: в мире нет никакой опоры, и ему стало страшно. Где же Бог?! Он вдруг лишился этого ощущения Бога, которое, оказывается, было ему свойственно: некоей надежности, уверенности в мире. Он ни в чем больше не был уверен. Его никто не охранял. И никто не охранял образ мира. Могло случиться все, что угодно! У мира вдруг открылась куча вероятностей, из которых в обычном состоянии он выбрал одну – и назвал ее реальностью. Реальностей могло быть бесконечное множество, он просто не видел их прежде, как люди не слышат некоторые звуки.

Время тоже распалось или, скорее, исчезло, как стена. Он вдруг понял, что может легко находится в любом времени, входить в него и сидеть там, как гость или простой наблюдатель. Да и жить в нем, наверное, тоже. Это было бы весело, если бы физически ему не было так хреново.

Они подошли к большой реке в месте, где в нее втекала маленькая. Маленькая была подо льдом, большая же и не думала замерзать. Эта река могла быть Сеной. И она сверкала огнями. Прямо над ней висела огромная темная ракета. Не то дом, не то храм. Напрягшись, он, наверное, мог бы вспомнить, что это такое, но мысли слишком быстро вращались, чтобы сосредоточиться хоть на одной из них.

– И куда теперь? – спросил парень.

– Слушай, я тут побуду, ладно? – попросил Олег, опершись на парапет.

Он не мог идти, действие монастырской травы было захватывающе длинное, все с какими-то новыми вывертами. На холодной улице ему должно полегчать. Он все равно не знает, куда идти. Это было смешно. И одновременно стыдно.

– Ты уверен? – спросил Варфоломей.

– Конечно, я же здесь живу. Постою и пойду домой. Все нормально… Ты иди. Спасибо тебе… за траву. И компанию.

Такой длинный текст дался ему с невероятным трудом, словно он разом пересказал всю "Илиаду".

– Я в Микасино живу, телефона нет, – сказал парень. – А ты?

– Потом… – пробормотал Олег, теряя силы. – Встретимся еще…

– Ну, да, пересечемся где-нибудь, – согласился парень.

Он усмехнулся и протянул руку. Он был совсем не прост, этот Варфоломей…

 

Дальше Олег нашел себя уже в подъезде. И тут появился этот тип, вцепившийся в его портфель. И снова все поплыло перед глазами.

Теперь он был в чьей-то прихожей, а потом на кухне незнакомой квартиры, где ему прикладывали мокрые полотенца к разбитому носу.

 


Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Мировоззрение

    Человек задает вопрос и получает какое-то количество ответов. Например, он спрашивает: что такое «русская духовность»? И ему…

  • Ветер

    Внезапно вспомнил странное впечатление на одном недавнем мероприятии: это совсем неплохо – теперешняя относительная бедность. Она…

  • Глобальное

    Человек обзаводится идеями – словно одеждой в магазине готового платья. Он заявляет, скажем: «Я люблю свободу!» или даже:…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments

  • Мировоззрение

    Человек задает вопрос и получает какое-то количество ответов. Например, он спрашивает: что такое «русская духовность»? И ему…

  • Ветер

    Внезапно вспомнил странное впечатление на одном недавнем мероприятии: это совсем неплохо – теперешняя относительная бедность. Она…

  • Глобальное

    Человек обзаводится идеями – словно одеждой в магазине готового платья. Он заявляет, скажем: «Я люблю свободу!» или даже:…