Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 4


 

4.

 

Он пробыл в этом месте два дня, сперва и правда плохо соображая, а потом притворяясь, потому что ему было стыдно. Не то трава была такая сильная, не то он все же получил сотрясение мозга. Все случившееся было унизительным – и только большие увечья могли оправдать его слабость. Произошедшее было непонятно и дико. Ему казалось, что его жизнь переломилась и тихо погрузилась в абсурд.

Таким вот странным образом он познакомился с этим семейством. Главное, что он познакомился с Иркой.

Олег показался им пьяницей и эрудитом, человеком тонким, возвышенным и страдающим. И он сразу влюбился в них, особенно в Казимира Карловича, иркиного отца, который дотащил его тело до укромной пристани. Их квартира была типичным интеллигентским жильем того времени: много разношерстных книг, плохих картин знакомых художников и разных случайных мелочей на самых видных местах, которые жалко было выбросить. Надсадная любовь к утраченной старине и отпечаткам разбившихся в бурях поколений сочеталась с низкопоклонством перед полумифическим Западом. Как уважающий себя "технарь", Казимир Карлович, в других случаях человек рассудительный и тонкий, увлекался восточной эзотерикой, экстрасенсами и инопланетянами. Его жена, напротив, была "лириком" – и читала книги довольно серьезные, даже философские.

Кроме того, это был первые в его жизни люди, много жившие за границей, даже в Париже, которые не делали из этого культа. Там с ними, кстати, жила и маленькая Ирка. 

 

Казимир Карлович, оказывается, всю жизнь мечтал иметь сына, но жена, родив ребенка, наотрез отказалась двигаться дальше в этом направлении. Так туманно комментировала насмешливая Ирка странный поступок своего странного отца – притащить приглянувшегося шалопая в свою квартиру. Надо думать, уже не в первый раз.

– Они с матерью очень одиноки, – вдруг сказала она.

Она показала ему свою комнату, такую светелку двадцатилетней царевны конца XX века, с кучей полудетских картин, ценность которых Олег не собирался определять.

Она только что бросила свой гуманитарный вуз, прямо перед дипломом – и решила стать художником. Это произвело в семье землетрясение, волны которого лишь недавно улеглись. Теперь Ирка училась рисовать.

Это было совпадением, и Олег, конечно, предложил себя в качестве наставника. Он приезжал к ней два раза в неделю через всю Москву – и брал щедрую десятку, ибо бесплатно брать уроки Ирка отказалась. Главная его работа заключалась в говорении. Она была дерзка и умна, но со значительными дырами в образовании, особенно в том, что касалось искусства. Она любила поразить слушателя громкими неуместными изречениями или похвастаться чем-то нелепым, типа, что у нее имеется особая метка: Дарвинов бугорок… Она не сомневалась в собственной исключительности.

Главное, что у нее имелось желание слушать.

Все свое детство, а потом юность она искала умных сверстников и в качестве благодарности за хоть какое-нибудь проявление интеллекта, как и отец, приводила к себе домой и обкладывала книжками. И скоро убеждалась, что им надо было совсем не это.

Ее мать, Татьяна Николаевна, тоже была женщиной необычной. Из какой-то такой уцелевшей семьи, красивая, умная, лишь немногим старше Олега, но поставившая себя с ним, словно с собственным сыном. Заядлая читательница и ценительница-дилетант искусства – ей нечем было тут заняться. Ничего, что окружало ее в жизни, она не воспринимала всерьез, ни свою работу, ни местную власть. Несколько раз они начинали спорить о литературе.

– Вы ведь темные, хоть и прочитали кучу книг, – издевалась Татьяной Николаевной над современными авторами, – и вам никто, кроме себя, не интересен. И вы слишком благополучны. Хоть вас и не печатают.

– Почему не печатают – мы сами себя и печатаем. Сейчас развелась куча тусовок, у каждой свой печатный станок.

– И амбиции.

– И амбиции.

– Ведь быть ненапечатанным теперь – стыдно, да?

– Ну, не знаю…

– Конечно, стыдно! А что вы, собственно, можете сказать человечеству? Городской, не молодой уже юноша, не знающий ничего, кроме своего "я" и нескольких книжек. Вы только не обижайтесь... Я ничего вашего не читала, но и так знаю. Какая ваша тема? Самоутверждение. Ну и всякие культурные реминисценции. Чуть-чуть пижонства, чуть-чуть тоски, точнее скуки, рядящейся в одежду сплина и декаденщины. Не так?

Олег пожал плечами.

– Может быть. И чего же не хватает, отчаяния?

Теперь она пожала плечами.

– Не знаю, может быть. Отчаяние еще надо заслужить.

– Заслужить? Как сверхнаграду?

– Да, иногда оно дает недостающую глубину.

– Боже, ни глубины, ни даже ее замены. Как жить?!

– Не юродствуйте… Но если хотите – у меня есть знакомый писатель, вполне профессиональный и компетентный, вы можете показать ему свое творчество, и он скажет свое мнение. А если ему понравится, он, может, даже как-то поспособствует, чтобы это было напечатано…

В эти минуты она входила в роль серьезного и вдумчивого ментора, поучающего несмышленых литературных грудничков, и втайне любовалась собой, упорно выбивая стул из-под успокоившегося было автора, издеваясь над узостью перспективы и приземленностью задачи. Цель должна была быть по меньшей мере с "Войну и мир", чтобы она могла с чистой совестью игнорировать ее и перейти к другим недостаткам. Как ни был он расстроен, про себя он все это отметил и сколько мог утешился. Тут проступала ее глубоко замаскированная претензия – находясь вне процесса, оставаться его арбитром, причем в любом виде искусства. Все же жило в ней это унаследованное и нереализованное желание быть хозяйкой салона и законодательницей вкусов, к которой молодые таланты подходят под благословение... Она во многом повлияла на Ирку – не в лучшую сторону…

– Спасибо, – смиренно пробормотал он.

Никому ничего показывать он, конечно, не стал. Меньше всего его грело понравиться какому-то "компетентному" писателю. Если он будет достаточно хорош для этого среднего писателя, значит, он будет плох для самого себя…

 

– Я не хочу стать, как мать! – чеканила Ирка. – Столько всего хотеть и ничего не мочь! Она просто прозябает!

– Бог не каждому дал талант, – пробовал оправдать ее Олег.

– Просто она пошла не тем путем, а потом уже не хотела ничего менять. Из-за гордости, наверное, или страха.

Ирка была слишком прямолинейной, нетерпимой и односторонней. Все это надо было исправлять. Он поджигал в себе остатки романтики и окуривал ее благовонным дымом. Вовсе того сперва не планируя – он стал, словно отец Гоголя, готовить ее для себя. Только так он сможет создать помощницу в своем деле, того, с кем ему будет приятно жить. При всей своей дерзости, она была мягкой глиной в его руках…

В качестве первого объекта для рисования он выбрал статуэтку Меркурия (как уверяла Ирка) (прежде она стояла в комнате родителей, но с тех пор, как Ирка начала рисовать, Меркурий, как и многие другие "высокохудожественные" объекты переместилась в ее комнату).

Пока она рисовала, он "изучал" ее. Иногда сам делал быстрые наброски. Лица – это последнее, что удается русским женщинам, чисто русским, без примесей (когда и внизу и посередине уже все в порядке). Поэтому чужая кровь делает их, может быть, чуть-чуть неправильнее, но выразительнее: более длинный, более тонкий нос, черные глаза, волосы – не этот гладкий серенький пух, но пышные, густые, плотные копны, летящие вокруг головы в теплом живом ветре…

Ее родители осторожно все это одобряли:

– Вы так благотворно влияете на нее! – удивлялись они. – Если даже она ничему не научится, мы не будем четвертовать вас больно…

Он пережил счастливый год рядом с ней: ее первые удачные картины, где ему уже не хотелось ничего исправлять, ее первая профессиональная работа: роспись игровой комнаты в детском саду. И ее постель, куда он попал с пугающей его самого быстротой. Она была подчеркнуто свободна, страстна, в безоглядной готовности к любым авантюрам.

А потом произошло то, что и должно было произойти – она влюбилась. Нет, не в него. Его, как она призналась, она все же не любила. Он был ее друг, очень близкий друг. И постель была не любовью, а только постелью, местом, где они получали радость. Любовь была нечто другим. Тем, что она испытывала теперь в первый раз.

Мучительнее всего было участвовать в установлении факта: любит ли этот сморчок Ирку или нет? Что он мог понять в ней? И из-за чего такие муки?! Из-за кого?!

Сморчок был студентом художественного колледжа, даже чуть младше Ирки, капризный, издерганный, неуверенный в себе и одновременно крайне амбициозный. Предписанными предметами он почти не занимался, зато много занимался музыкой. И Ирка, прежде равнодушная к звукам, вдруг сделалась меломанкой!

По окончании зимней сессии сморчка – она уехала с ним в Питер, не сказав Олегу ни слова.

– Я – свободный человек! – объявила она по возвращении, прямолинейно и гордо, как всегда. Словно он покушался на ее свободу. – Моя личная жизнь никого не касается! – И потом, чуть смилостивившись: – Мы ездили на концерт одной группы…

Родители были в шоке. Они считали, что Ирка нашла такую замечательную пару… Оказывается, они очень ценили его – и даже во всех отношениях.

– Почему?! – пытали они Олега. – Ну, вы-то должны нам ответить!

И он придумывал ответы, изо всех сил пытаясь оправдать свою любимицу. Но сам не мог ничего объяснить.

А потом случилось вполне предсказуемое: возвышенного и неординарного сморчка за что-то выгнали из колледжа – и, не дожидаясь благ от природы, она бросила все картины, все свои так долго выискиваемые халтуры – и поехала со сморчком в неизвестном направлении стопом. Что это был сюрприз для родителей – он мог догадаться, но это был сюрприз и для него!.. Получалось, что она не видела большой разницы между ними, не доверяла ему, не считала, что он способен понять… Ну, он и не был способен, это точно. Сморчок мог дать ей ярое ощущение жизни, Олег же мог дать ей только кадры своего недоснятого и не смонтированного кино, в котором еще сам не видел сюжета.

Она несколько раз говорила с ним по телефону, даже переписывалась. Казалась довольно откровенной, хотя, как потом выяснилось, до откровенности было далеко.

Она вернулась домой через год, совершенно другим человеком. Повзрослевшей на десять лет. Она пропустила через себя все: страстную любовь, опасные приключения, южное солнце, великие творческие надежды, аборт, алкоголь, торч на всех веществах сразу, измену и уход сморчка. Она была выжатая, нервная, больная. Очень много курила. Отлежала месяц в санаторной дурке. Олег навещал ее исправно, все пытаясь понять, осталось ли в ней что-нибудь прежнее, вообще, что она теперь такое? У нее начались головные боли, лицо избороздили первые шрамы морщин.

Порой он ее совершенно не узнавал. Ну да, это был другой человек. Забаррикадировавшийся в своем горе, в своем отказе воспринимать мир светлым.

Она словно второй раз родилась. Так он определил ее состояние, чтоб ее утешить. Немного погрузил в тему: он же был бывший археолог-этнограф. Пропп, Леви-Стросс… А дальше она сама уже дошла до Тэйлора, Леви-Брюля и прочих. И скоро увлеклась древними ритуалами, инициациями, которые все посвящены смерти и рождению. Она была девочкой, теперь это была взрослая женщина, едва ли не взрослее него. Всякая разница между ними пропала. 

И она ничуть не была готова отказаться от своей свободы, напротив, готова была сражаться за нее еще отчаяннее. Она много за нее заплатила.

Нет, она не повторит свою мать, у нее будет совсем другая жизнь! Она уже совсем другая, а будет еще более другой…

Но иногда в ней просыпалась прежняя наивная дура, и она с умилением вспоминала, как он с ней возился, учил ее. Ей больше всего нравилась, что, в отличие от других, ему от нее ничего не было надо. Вот в этом она заблуждалась.

Насколько допустимо учителю иметь виды на своего ученика? Пример Сократа доказывает, что никаких запретов нет. Только подъехать к ней с этим он никак не мог. Лишь познакомил ее со своими друзьями, стал приходить с ней, как с невестой что ли… И все ждал того момента, когда одни отношения станет можно перевести в другие…

Господи, как он был слеп! Он так ничего и не понял…

Он считал, что счастье нельзя поймать с помощью предварительных мер: навести мосты, по которым завтра оно к тебе явится. Конечно, никто не запретит тебе полагать, что именно ненаведенные своевременно мосты помешали вашей сегодняшней встрече. Но с другой стороны – ты никогда не заставишь счастье пройти именно по этим мостам. Захочет – и пройдет совсем в другом месте. Захочет – вообще не придет.

Поэтому ни делами, ни умонастроениями нельзя стать счастливым. Счастливым нужно быть, от рождения или от свойств характера – он не знал точно как, но как-то вот этак...

Ей нравились его рассуждения, но не нравилась перспектива быть чьей-то женой. Вообще быть чьей-то. Как каждая женщина она хотела тепла, надежности и покоя… И не хотела. Не хотела за счет кого-то. Только за свой. Она все делает сама: живет сама, побеждает сама, проигрывает сама. Она спит с кем хочет, она никому не изменяет, потому что никому и не обещает ничего. Ей не нужна замкнутая друг на друге пара. Ей нужен весь мир.

Она даже пропустила и не заметила исчезновение страны, в которой столько лет жила, хотя никогда ни в малой степени не интересовалась политикой. Она проспала революцию, как проспала бы интересный фильм.

А он встретил на баррикадах кучу людей, даже Армида появилась там со своим новым мужем. Баррикады и революция – были главным развлечением всего города. Да что там: весь мир следил за тем, что получится, но не Ирка. Она даже не подходила к телевизору. Потом она призналась, что испытывала дикий страх. Она все ждала, что в дом ворвутся революционные матросы, убьют отца и изнасилуют ее с матерью. Действительность виделась ей катастрофической. И тогда она стала задумываться об эмиграции.

 


Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments