Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 5



5.

 

Мать кончила уборку. Из его комнаты она вышла с пылесосом и ворохом якобы "грязного" белья. С ним (Олежком, как звала в хорошие минуты) она демонстративно не разговаривала. Он мог вернуться в комнату, но подумал, что теперь может посмотреть теннис по телевизору, и без того уже включенному в большой комнате. Но отец смотрел какую-то муру и не собирался переключать. Олег зевнул и вернулся на прежние позиции. Собака юлой крутилась у двери, набиваясь в компанию для гулянья.

Отступив в комнату, он взял тетрадку и улегся на диван. Подумал, что уж он-то не будет славословить стол. Хотя бы потому, что никогда не пишет за столом. Но лишь лежа на диване. Вообще, рождать истины за столом, воспевать свой труд за столом – в этом есть что-то жалкое, какая-то ненужная, некрасивая физиологичность. Идти в поле за бороной – куда как бонтоннее. Ну, кому какое дело, как ты рождаешь свои мысли и записываешь буковки? Вот если бы речь шла об огненных письменах, о Мене, Текел, Упарсин... Написанные буквы ничего не стоят. Лишь история и ситуация делают их знаменитыми…

– Погуляй с собакой! – крикнула мать из-за стены.

 

Собака – это была ее идея. Все в их семье происходило благодаря ее идеям. У него никаких идей не было. Он словно жил в параллельном пространстве, иногда все же предлагая какую-нибудь ерунду, которую мать отвергала с категоричностью. Ей нужен был кто-то более нежный и послушный, чем он. Ему понравилось гулять с собакой. Это позволяло ему на неопределенное время отлучаться из дома, ходить, мечтать… С этих пор он стал главным выгульщиком животного, за что и мог рассчитывать на его не очень постоянную любовь.

Он с сожалением подумал о великолепной утренней идее не снимать халат – и бросил его в грязное белье. Под несмолкавшие визги собаки оделся и пошел к лифту.

У лифта девушка с черным спаниелем. Симпатичная. Улыбнулись друг другу. Странно, он никогда не знакомится даже с соседями по подъезду, и этим, наверное, ужасно их злит. А он просто их не различает. Они для него на одно лицо. Значит, эта девушка в белой куртке появилась здесь недавно...

Они прошли несколько метров по свежему снегу, застряв у помойки открытого типа – любимого украшения дворов, обследовать которые устремились собаки. Обсудили пол животных и странные их привычки. Ее спокойный голос и простые, ни в малой степени не экзальтированные жесты были Олегу крайне приятны. Его бывшая жена со временем стала королевой эксцентричности, свойственной неудовлетворенным людям, и этим в конце концов начала дико выматывать ему нервы…

Соседке, увы, пора было идти назад. Она махнула ладошкой в варежке, и Олег один побрел дальше. Имя ее все же осталось тайной.

Он привязал собаку к двери магазина и вошел. Потерял минут пять, не пожалел, взял бутылку чешского и вышел. Ни подвига, ни славы. Сел в скверике, открыл, стал смотреть вокруг. Все не так плохо.

Черноволосая девушка в дубленке с белой опушкой. Посмотрела на него, мирного хозяина собаки, с симпатией. Несмотря на скуластость – лицо очень выразительное и тонко выполненное. В этом меркантильном мире – и вдруг красота красивого человека, которой он делится задаром: прошел и кинул, как десятку нищему. Там, где и не ждешь: в метро, на автобусной остановке, у ларька с сигаретами...

Без этих зацепок с жизнью – конец!

К тридцати годам у него не было ничего: ни своего жилья, ни семьи, ни славы. Столько лет усилий не привели ни к чему. Бог щедро одарил его. Он не дал только одного – удачи.

…И с Иркой все ужасно запуталось. Она не давалась в руки, как высоко висящий фрукт. Он чувствовал, что ее романы должны быть убийственными для обеих сторон. Любить Ирку – было поступком бессмысленным и едва не опасным, если ты не подходил под разряд людей или крайне ярких и наглых, или крайне нежных и невозмутимых (как ее отец).

Она была la muchacha hermosa (то бишь красивая девушка). Может быть, не безоговорочно. На фотографиях она выходила неважно. Фотоаппарат обмануть нельзя... Почему обмануть? Откуда эта претензия? Идеально красивыми женщинами бывают только манекены. Или те, что глядят на нас с фризов и аттиков, ну, там всякие кариатиды и канефоры. Вероятно, это не одно и то же: обожать женщину или восхищаться ее красотой. Зато у нее был природный лоск. Да и не природный тоже: с детства она торчала с родителями в посольствах, в милых заграничных колониях соотечественников. Не прилагая видимых усилий, она нигде никогда не терялась. А когда мучача умна и эстетически заморочена – это создавало опасную смесь. Как свободный и необремененный ничем человек она могла позволить себе образованный дилетантизм и посвятить год жизни, скажем, изучению ненужной ей вроде психологии или, как теперь, уйти в историю древних народов и первобытных культур, перечитывая Фрэзера и Афанасьева, как поэт уходил в поэзию, и наслаждаться самой симфонией разгадываемых ею символов, то и дело просвещая его насчет тайного смысла того или другого давно привычного мифа…

– Древние размещали царства мертвых в трех местах: на земле, это самый древний вариант; под землей; и на небе. Это уже самый новый. Когда царство мертвых было на земле – оно всегда отделялось рекой. Греки поместили мертвых под землю, но при этом сохранили и пережиток более древнего мифа – реку, совершенно там не нужную…

Или вот, что она сходу рассказала про Меркурия (Гермеса), статуэтку которого он машинально вертел в руках, того самого, что недавно еще служил им объектом их художественных штудий.

– В общем, Меркурий – демоническое существо, пришедшее из первобытных времен, даже более древнее, чем греческий Гермес, как считал Юнг… – пела она, как отличник на экзамене. – С древности он был охранник границ, такой бородатый фаллический бог, он и изображался часто просто как фаллос с орнаментами.

Олег поднял брови и поглядел на Меркурия с новой стороны.

– Поэтому он почитался на празднике пробуждения весны. Одновременно он был символом перемещения, выхода за границы. Поэтому стал пониматься как проводник душ умерших царство мертвых, и вестник богов… В этом качестве его почитали искатели тайных знаний. Мелетинский называет его трикстером и психопомпом, если ты понимаешь, что это значит? – иронический взгляд школьной учительницы на не слишком радивого ученика.

– Я понял слово "называет"… – с гордостью сообщил он.

Ирка пояснила, что «психопомп» и значит «проводник душ».

– Есть версия, что первоначально он был шумерским хтоническим богом… (тут она уже снизошла скосить глаза в справочную литературу) Нингишзидой, и был он проводник мертвых и хранитель подземного царства. Его символом была рогатая и крылатая змея. На эту связь указывает керукейон со змеями, то бишь кадуцей Гермеса. Лишь в средней античности он превратился в прекрасного кудрявого атлета, с которого раннехристианские художники рисовали своего "доброго пастыря"…

 

Само собой, ее немногочисленные подруги начали сплетничать о ней, что говорило о высоте завоеванного статуса.

...А его заранее не интересовали женщины, которых он мог добиться, не прилагая дополнительных усилий. И последнее время стало казаться, что его дополнительные усилия возымели действие. Они то и дело скрещивали мечи эрудиции, за звоном которых легко было различить черты любовной игры.

Ее (замечательный во всех отношениях) отец, инженер-строитель, теперь сидел без работы в ожидании какого-нибудь контракта, заключив который – он умчится отсюда первым самолетом. И, естественно, заберет всю семью, на что семья, исключая Ирку, искренне надеялась. У матери было какое-то редакторское образование, с каковым она вновь пошла искать работу. Ирка же практически вообще никогда не работала... То есть там, где платят деньги. Не знала и не искала таких мест. Вновь стала рисовать картинки, этакий символический наив, детский волшебный мир, для которого требовалась не столько техника, сколько фантазия, – и которые иногда даже удавалось продавать. Но не очень часто.

Внешне Ирка не изменилась. Лишь одевалась проще. Почти бедно. И времени у нее стало в обрез, словно у самого пунктуального трудоголика. Ее невозможно было поймать. Как набоковская героиня "она всегда или только что приехала или сейчас уезжала". Она крутилась, не столько поправляя положение семьи, сколько свое собственное, чтобы хоть самой не зависеть от чужой бедности. И всегда молча, невозмутимо улыбаясь, никаких разговоров о деле. В эпоху всяческих клинических авантюр она сразу отказалась от любого партнерства: “Лучший способ потерять друзей – завести с ними деловые отношения”. Уж этого она могла с его стороны не опасаться: он-то знал, что здесь толку от него ноль.

И она это, вероятно, тоже знала.

Так уж повелось. Накануне активных действий им неизменно овладевало полное нежелание их совершать. Странный психический феномен. С прямо-таки библейской или даосской мудростью он постигал тщету и ничтожность всех дел. И уже ничего, кроме покоя, не хотел.

Однажды ему предложили хорошую работу на Кипре. Для этого надо было встать в семь утра и позвонить. А он в четыре лег. И еще выпил. Поэтому, когда в семь все-таки встал, он был чудовищно глубокомыслен, то есть – жгуче ненавидел свою профессию, Кипр, Европу западнее Чопа, а так же незаслуженно популярное пиво “Хей­некен”, добавленное вчера к вермуту. Уж его на эту уду не поймаешь! И, естественно, не позвонил.

Есть рассказ про спортсмена, гребца, который в 33 года задумался, за каким чертом он с таким остервенением гребет к финишу? Задумался и сошел с дистанции. Вон оно решение: не задумывайся, не сомневайся – как можно дольше, желательно до самой могилы. Этот спортсмен смог продержаться до 33-х лет. Здоровые люди прежних времен. Олег был больной человек конца века – и сомнение было неразлучно с ним.

Он гулял с собакой по улице и думал, что за смертный грех уныния нужно казнить так же, как за измену родине, ибо уныние – это измена жизни. Что мешает ему получать от жизни удовольствие, ему – свободному, относительно здоровому, относительно неглупому? Неужели надо заболеть или попасть в тюрьму, чтобы понять, как хороша обыкновенная жизнь? Или – как необыкновенна эта самая обыкновенная... и т.д.

И мысль эта правильна, а ложно в ней то, что это именно мысль, а не непосредственное переживание. И что для воскрешения простого человеческого чувства он прибегает к сложным дискурсиям.

И что свобода его, как все здесь, понятие относительное. Ибо жизнь можно понимать как тюрьму с сильно раздвинутыми стенками. Сильно, но не беспредельно. Во всяком случае, не настолько, чтобы не натыкаться на них постоянно. И что быт беден и бытие однообразно – вот вам и тюрьма. А, может быть, тюрьма – это он сам? Его посредственность, его осторожность – закрыли ему все пути? Он давно понял: чтобы стать гением, надо подавить центры самосохранения – водкой, наркотиками, какой-нибудь ложной сверхидеей. И изо всех сил раскачаться на качелях жизни, как учил Блок.

Он жил по законам, рассчитанным на всех, кроме гениев. И в примечание к слышанным много раз словам: “поступай так и будешь нормальным человеком” тоскливо добавлял про себя: “но не будешь гением”. Не то чтобы он был столь нормальным, но его ненормальность развивалась скорее в сторону усиления нормальности.

 

Время сильно приблизилось к трем. Он попробовал поиграть со строчкой, что накануне пришла в голову, но так ни во что и не вылилась.

Как-то недавно Ирка из абстрактного любопытства спросила, зачем он пишет стихи, когда то же самое можно сказать прозой – и даже гораздо лучше?

– Проза грешит вседозволенностью и чрезмерностью... Так музыкант сидит за роялем и хаотически бьет по клавишам – в надежде найти мелодию… Вот и поэт тоже: гонится за рифмой и размером, а находит смысл…

Поэты об этом никогда не спрашивали. Не потому, что все было ясно, а скорее потому, что в доме повешенного не принято говорить о веревке. Поэты ведь ненавидят других поэтов и чужие стихи. Нет ничего хуже чужих стихов, нет ничего скучнее поэтических вечеров.

Впрочем, ему давно не пишется. Он слышал от других поэтов, что у них те же проблемы... Те, кто раньше писали книги, теперь торговали ими у переходов…

Чтобы как-то подтолкнуть эмоции – решил что-нибудь послушать. Любимый последнее время Чик Корея, произвел странное впечатление, будто он слушал его в первый раз. Вместо тихого удовольствия от музыки как фона – его вдруг захватила мистическая волна звука, столь долго им не замечаемая. Неожиданно он понял, какие надо добавить ноты, чтобы получилась гармония, вернее, чтобы он был в этой же гармонии, словно приглашенный подыгрывающий музыкант. В одну минуту он услышал всю логику построения композиции, соотношений тонов, как в живописи, и пожалел, что все же не стал музыкантом. Так в поэзии все законы и секреты были ясны ему до черточки, до отвращения. Почему такие простые вещи – недоступны другим? – вот, что он не мог понять.

Впрочем, такие "озарения" были крайне редки, хотя случались с ним и раньше, в моменты предельного душевного напряжения, почти в безумии. Или под травой, вроде как в тот мучительный и по-своему счастливый раз. 

Карьера музыканта, конечно, была предпочтительнее всех. На сморчка с гитарой на сцене смотрели с обожанием, как на божество. Он становился центром любой компании, стоило ему взять в руки свою бренчалку. Он наполнял грубое пространство нематериальным веществом музыки, раздвигая и одухотворяя его, и потому казался магом. Таким был прежний иркин возлюбленный… А потом сдулся и исчез, как ложный объект.

Что остается им, тонким, образованным людям, делать в этом мире? Сидеть, курить, слушать великие соло, спорить о пустяках – и так убивать время. Ну и что, собственно, такое музыка? Вибрация молекул в воздухе. Что она объясняет? Ничего. Но как-то с ней спокойнее, от ее эфирных стен, что ставит она между ним и миром…

Почему же ему теперь неспокойно? Разве все, о чем он так старательно думал все утро – это то, о чем стоило думать? Куда бы он ни направлял свою мысль, ничто не радовало его. Отчего это, куда запропастилась кнопка радости?

Да нет, вот она… Все последние месяцы, если не годы, он, словно онанист, доставлял себе радость самым простым способом: он просто вспоминал ее, умницу, кокетку, недотрогу, главный приз в им самим придуманной игре. Ее тонкая рука в манерном жесте, ее острые коленки, ее глубокий грудной смех… – он мог вообразить ее себе до последней детали, почти материализовать. А что ему остается, он же не может быть рядом с ней, он же, блин, с ней поссорился!...

Вот, это было то самое, о чем он не хотел думать весь день! Он боялся заранее, что не выдержит, что неизбежно все вспомнит…


(продолж. след.)

 

Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments