Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 8



8.

 

...Он закурил и пошел вдоль набережной. До иркиного дома было рукой подать. Он еще раз позвонил. Телефон молчал.

Он вышел из будки, хлопнув дверью, зазвеневшей треснутым стеклом. В воздухе уже плавал предвечерний голубой дым. Мелкий снег – падал.

Улицы совсем опустели. За парапетом плескалась черная, как душа грешника вода, в которой неясными пятнами колебалась и ныряла известная математическая формула коммунизма.

По вечерам эти места представляли странное, наводящее тоску зрелище. Пустоту улиц рассекали лишь одинокие огоньки такси и редкие милицейские машины, словно искавшие коварных врагов, превративших победную формулу в теорему Ферма...

 

Он просто хотел знать, что у нее никого нет. Нет этого позорного Гектора, который рассуждает со своими женщинами о любви, искусстве и видео, а потом лезет с ними в постель заниматься любовью согласно Кама-сутре. Он же мастер во всем.

Наверное, его ненависть еще отражалась на лице. Потому что в глазах у Ирки, открывшей дверь после предупредительного “кто?”, вместо досады промелькнул страх. Он взял себя в руки.

Шелковая блузка с драконами, мягкая замшевая юбка до колен и сеть тонких светлых колготок. И глаза: темные, умные, издевательские... Она сказала, что, конечно, может извинить, но лучше бы он уходил. Она не может его сейчас принять.

Примерно это он и ожидал. Умеют эти русалки: спокойно, но бесповоротно. Устраивает теперь, наверное, свою личную жизнь…

– Может, ты все-таки пустишь? – И угадывая ответ, добавил: – Я полдня хожу вокруг твоего дома.

Заколебалась. Еще нажать! Согласилась: впустила в прихожую. Ничего, потерпит.

Он спросил, одна ли она. Она усмехнулась и уклончиво ответила “да”. Через стеклянную дверь, озаренная светом прихожей, была видна большая комната родителей, книги за стеклом, картины, посуда и прочие надгробия. Дух сытости и снобизма.

Вдруг он увидал накрытый столик, бутылку вина и два бокала. Коробка конфет. В пепельнице дымилась ее сигарета. Он почувствовал, как бледнеет.

– У тебя кто-то был? Или кого-то ждешь?

– Какое тебе дело?

– Я не помешал?

– Что за тон! Ты, честное слово, разочаровываешь меня! – Она сверкнула глазами. Он влюблено и ненавидяще глядел на нее. Она усмехнулась и отвернулась.

Наконец он и вправду ее ненавидел! Ненавидел за то, что она допустила этот обман, кликала его, как мальчишку, когда он был ей нужен, болтала, спорила об искусстве и антропологии, и прогоняла, когда нужда проходила... А он все не мог к этому привыкнуть. И жить без нее не мог! Все его прежние женщины казались рядом с ней карлицами и деревенскими клушами, а она шла мимо них, как королева, роняя бриллианты.

– Я люблю тебя! – вдруг со стоном проговорил он.

Она отшатнулась от него:

– Ты с ума сошел?! Я очень тронута, но, правда, давай не теперь, ладно? – даже что-то просительное в интонации. Значит, это серьезно. Похоже, она нервничала. Она кого-то ждала, очень нужного ей.

Она взялась за дверной замок, чтобы открыть, но он схватил ее за руку.

– Перестань! – закричала она. – Мне больно!

Он замер. Ничто не откликнулось на звук ее голоса, лишь эхо прокатилось по пустым комнатам.

В эту секунду в его мыслях произошел полный переворот. Он взял ее в охапку и понес к постели.

В душе он надеялся, что все ее сопротивление – комедия, и что столь явная страсть быстро пробудет в ней сочувствие. Он слышал, что некоторые женщины получают удовольствие, только если их берут силой.

Но Ирка выворачивалась, как кошка, и умудрилась врезать ему пару раз по уху... Известный, убедительный лишь на людях моральный аргумент не возымел действия. Он не собирался пасовать, да и было уже поздно. И била она не сильно, а как бы из чувства долга, сохраняя мину и подбадривая.

В тоже время он вдруг стал видеть себя как-то странно, будто со стороны, и даже не узнавал. Вместо себя он обнаружил голливудского мачо, свирепого и хищного зверя, который, даже совершая злодейство, вызывает симпатию.

Он почти не замечал ее сопротивления, которое и полагалось ей по роли. Она не теряла голову, лишь обзывая его весьма нелестными словами, пространные периоды из которых у нее хорошо получались.

– Импотент, ничтожество, козел! – кричала она. – Завтра, не позже, чем завтра ты пожалеешь об этом!

Он не отпускал ее. Он еще верил, что она может сделать это по доброй воле. Ей ничего не стоило отбросить эту женскую щепетильность, понимающе улыбнуться ему и лечь, оставаясь царицей его страсти, милостиво ему уступающей. Как он был бы признателен ей за это, как грандиозна была бы его благодарность!

Он не понимал ее упрямства: чего она теряет, в конце концов?! У них же уже было это, даже много раз…

Он прижал ее к стене.

– Убожество! Я тебя презираю!

– Ты хотела бы это делать с другими?

– Да, с другими, но не с тобой! Дон Жуан хренов, Чикатило сраный!

– Ты трахалась с..?

– Да, да, да! – кричала она, не слушая его.

Не глядя он схватил какую-то тяжелую штуку, – кажется, это была статуэтка Меркурия, что еще недавно они рисовали, с тех пор так и стоявшую на тумбочке у кровати, и угрожающе покачал перед ее лицом. Он не собирался ее бить. Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Прекрасная, как графиня Дюбарри на плахе. Была растрепанна, но не побеждена. Задравшаяся юбка не скрывала довольно убогую сердцевину. Он успел разглядеть даже большую дыру на колготках.

– Да-да, замени себе, он гораздо лучше, чем твой!

– Девчонка!

Он шагнул и ударил ее наотмашь ладонью. Она поднялась и закричала чего-то еще.

Меркурий издал звук, напоминающий колокольный. Ирка неподвижно лежала на полу... Как это произошло? Он пытался вспомнить...

Да, он совсем не ожидал, когда она вдруг метнулась на него, как пантера, пытаясь не то лишить победы, не то просто убить – и, скорее машинально, от испуга, он махнул Меркурием, как булавой, и угодил ей в голову. Ирка вскрикнула, как-то неловко соскользнула со своей траектории на пол, и, не издавая ни единого звука, так и осталась лежать, все еще храня в своей распростертой фигуре немую фуриозность.

Олег не умом, а каким-то нюхом понял, что все это значит. Она была теплая, совсем, как живая, но сердце не билось. На виске кроваво-синий отпечаток. Он осторожно поставил Меркурия на место. В голове еще плавал туман и мешал сосредоточиться.

Он начал методически обшаривать столы и шкафы, вываливая содержание на пол. Все напоминавшее золото, серебро и драгоценности – и просто все подряд – он кидал в большую, где-то подобранную сумку. Он не чувствовал ни капли интереса к этим экзотическим вещам и лишь прислушивался к ненадежной тишине за входной дверью.

Он выпрямился и оглядел учиненный им разгром. Более он ничего не мог придумать.

Он вернулся в прихожую, застегнул куртку и прислушался. Из какой-то квартиры доносилось радио: “Делай как я, делай как я!”, хит сезона. “Весело, – подумал он, – весело! Господи, что я совершил! Как же я теперь буду?..” Вдруг он услышал звук открывающихся где-то дверей лифта. В ужасе он выскочил из квартиры.

Вытер пот со лба. Сумка страшной уликой торчала из-под руки. Снизу поднимался лифт – и Олег рванул по лестнице.

Дверь подъезда была настежь. Он выскочил на улицу и быстро зашагал в сторону набережной. Холодный пьяный ветер выдувал из его головы мысли. Далекие куранты пробили двенадцать. На улице не было ни единого прохожего. Знакомая до отвращения картина выглядела дикой и фантастичной.

“А не сплю ли я?” – усомнился Олег, непроизвольно обдумывая свой спасительный бег, – столь нелепым показалось ему все только что с ним произошедшее. Он уже почувствовал вкус хорошей концовки: сейчас он проснется, и все будет в порядке. Поразительно – до каких снов может довести человека жизнь! Случившееся казалось ему все более невозможным.

Но через секунду он понял, что валяет дурака. Сон это или не сон, а он должен выпутаться из положения. И уж после того...

Он прибавил шагу и скоро вышел на расточительно сияющую набережную. Лозунг, как и час назад, спокойно плавал в воде, привязанный, как лодка, к противоположному берегу. Он (лозунг) не знал, что мир совершенно изменился, поэтому и он сам (этот чертов лозунг) теперь был совсем другой, и вообще все теперь было совсем другое и всегда таким будет. Пока он, Олег, не привыкнет… к этому другому миру… А можно ли привыкнуть?.. Так думал он машинально, глядя в воду.

Стоять здесь долго было нельзя. Все было как на ладони. По ночам в городе действовал негласный комендантский час.

Не делая лишних движений, он перенес руку с сумкой через парапет и разжал пальцы. Раздался неуверенный плеск. Олег пожалел, что не бросил в сумку Меркурия – для тяжести. Он перегнулся и увидел кругами расходящуюся черноту. Неясно мерцала ледяная вода. На расчистившемся небе звезды сияли особенно ярко.

Он постучал рукой о парапет, словно по плечу друга, и пошел вдоль набережной, еще рассчитывая попасть на последний поезд метро. На душе вдруг не осталось никакой тяжести.

И тут он сообразил, что с ним нет его сумки. Где она? Он вспомнил и обмер: не может быть! – он же только что бросил ее в воду! А там были все его тетрадки! Поэт, ты бросил свои тетрадки в воду! Собственно, так и надо было поступить на его месте. Ведь жизнь его пошла под откос и более не имела смысла и счастливого продолжения.

А сумка с драгоценностями? Забыл в квартире! Или ее никогда не было? Надо проверить, то есть вернуться... Нет, это конец! Он закружился на месте, не в силах понять, что ему жальче: сумку с тетрадками или ту, что осталась в иркином доме? Сумку с тетрадками все-таки было жальче. Шариковые чернила, не расплывутся. Он бегом вернулся назад и стал шарить глазами по поверхности. Кажется, она плыла еще, ныряя в чашечках ряби. Впереди в гранитной набережной он увидел сход, который вел к воде. Если он прыгнет, а потом быстро-быстро поплывет к этому сходу, он, может быть, спасет сумку.

Он кинул плащ на асфальт, подумал и снял сапоги, осторожно перенес ногу через парапет и, цепляясь за выступы, стал спускаться. Вдруг нога соскользнула, и он полетел вниз, как лыжник с горки. А впереди – забитая досками стрелка?!.. Он же не хотел ехать на этой дурацкой дрезине!.. Но стрелка куда-то исчезла – и он оказался по пояс, а потом все глубже в воде, как в болоте.

 Вода была не холодная, но какая-то вязкая. Безвкусная, как вата. Он барахтался в ней, бессильно и слепо. Силы уходили, а спасительный сход не приближался. Раздался свисток, потом крики. Какие-то люди вытащили его на берег.

– Ты что, пидорас, ох...л?!

– Сумка! – твердил Олег, сжимая в руках что-то большое и мокрое.

– Что за сумка?

– Со стихами.

– Совсем дурной... Ну-ка, покажи! – сказал мент.

Он вырвал сумку и раскрыл ее. В ней были драгоценности.

От ужаса Олег проснулся...

 

У него было полное ощущение, что постель сдвинута со своего места. Все, как когда-то во время ремонта, поменялось местами. Он встал и подошел к окну... Холодный воздух отрезвил его.

Последний сон – это было уже чересчур!

Он часто думал о своих снах. У него даже была своя теория сна, не связанная ни с фрейдовским либидо, ни со сверхпамятью, ни с транссубстанциацией Крауса. Основная функция сна – отвечать на главный вопрос: “почему?” Это попытка ответа, проведенная разумом в отсутствии как объекта, так и сурового отцовского глаза (ценза) рассудка, когда разум принимает скоропалительные и простые решения, “удовлетворяя” обслуживаемую им личность комплексами иллюзорной и здоровой ясности. Это борьба с действительностью под покровом ночи, и ночная же незаконная победа над ней.

Сон манипулирует объектами, вышедшими из-под контроля рассудка или никогда не бывшими в его ведении, и попавшими во власть памяти. Подавленный, даже не дошедший до рассудка трепет, визуальная или иная информация, оставшаяся без рассудочной оценки. Так, если в бодрствующем состоянии вас беспокоил неблагополучно торчащий крюк в стене, то в сновидении вы напоритесь на этот гвоздь тревоги, ситуация получит разрешение, беспокойство сменится фактом, и душа тем самым освободится от мучительной неопределенности. Так и чувственные раздражения сновидение пытается “объяснить”, соединяя сообщения чувств с данными памяти, единственными областями, ему доступными.

Была и другая теория, более экзотическая. Человеческая жизнь – это много параллельных путей, по которым движется судьба. То, что не случается в одной судьбе, реализуется в другой, и наоборот. Проигрываются разные возможности, позволяющие иметь в конце окончательный ответ. И в каждой из этих жизней мы живем полноценно и подлинно. Но иначе. Не подозревая о других своих “я”, считая данное существование единственным, а любое другое мнимым, или, в лучшем случае, теневым. И сон, по этой теории, – мостик между этими жизнями, момент перемещения и обмена информацией. Более того, после смерти просто выключается одно из направлений, или сновидений, и человек начинает с той же интенсивностью жить в другом. Где умирает в аналогичной ситуации не он, а, наоборот, его друг.

Он накинул халат и на ватных ногах пошел в кухню, где достал с полки початую бутылку коньяка и хлебнул большой глоток. Посидел, покурил, твердо объяснил все собаке, пошел умываться.

“Так жить нельзя, так жить нельзя! Скоро со мной никто не захочет целоваться”. Он был уже совершенно усталым и взбодрился только к вечеру. Как он себе это представлял: дневное рабство и ночная активность, иногда, увы, приобретавшая патологические формы. Он отложил книгу и включил свет: было уже слишком темно. И вот достиг того напряжения чувств, когда анархично и неудержимо в голову приходят новые мысли. Опять взял тетрадку и стал писать...

Глаза слипались. Он погасил свет и откинулся на подушку. Замелькали призраки, раздались какие-то стуки, трески...


(продолж. след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Выбор

    У интересных людей вся жизнь – череда выборов и экспериментов. Эти выборы и эксперименты спорны и порой небезопасны. Человек усложняет план…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments