Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 10



10.

 

Он проснулся там, где и лег: на площадке у водосточной канавы. Свернул спальник, вымыл лицо в ручье, съел кусок лаваша с сыром. Поднялся на дорогу и поднял руку.

Ему предстоял длинный вояж сквозь миражи в забитой машине до Баку. Жаркая долгая пустыня. Жалкая колючая трава по склонам гор. Насекомовидные сооружения в море – вроде водяных пауков. Вышки, море вышек – страшный уродливый лес.

Телефон милой барышни из поезда молчал. Гуляя, он неожиданно забрел в старый город, в котором заблудился, как в лабиринте. На стенах вывески и реклама: Restaurant, Bank, Hotel Ambassador, etc (на дворе, однако, Советский Союз, как он хорошо помнил). Спросил продавщицу из магазина: что за притча? Она ничего не знает и странно смотрит на него: “Вы сами из фильма?”

Он вышел на улицу, забавляясь нелепой репликой. Ну да, вид у него несколько нетипичный для этого городка: военная куртка, широкополая шляпа, сапоги, длинные волосы. “Если я актер, то в каком кино? В таком случае, для меня кино и должно быть моей реальностью. И сейчас самое важное – понять, в каком фильме я снимаюсь?”

 

У пристани шум толпы. Пыль не фигурально стояла столбом. Какие-то старинные машины с брезентовым верхом, лошади, телеги. Куча народа с ружьями и мешками. Массовка…

“Ну, наглухо, фильм есть! А где съемочная группа?”

Съемочная группа хорошо замаскировалась. Нигде не было видно никаких следов. Никто не останавливал его, ни о чем не спрашивал. Никто не кричал: "Стоп! Снято!", возвращая реальность в нормальный вид. Все было очень натурально, массовка неподдельно возбуждена. Он не думал, что здесь кто-то снимает на таком уровне!

– Да что случилось? – спросил он (поверил, поверил! – вот какой он лопух! И сам посмеялся над собой). На него очень странно посмотрели и отвернулись. Он усмехнулся и побрел дальше. Его все чаще толкали и так незаметно вовлекали в толпу. Чуть погодя он с удивлением ощутил, что завяз в ней, как в зыбучих песках, и немного встревожился. Сколько бы ни делал движений и ни рвался назад, толпа грубо и неотвратимо тащила его к краю пристани. Он уже знал, что красные прорвались через Дербентский проход и теперь подступают с севера к городу. А, может, и с юга тоже.

“Бред, бред, – думал он. – Надо выбраться и отдышаться”.

Ему-таки это удалось: локтями, ногами и лбом он пробил дорогу назад. Ему тоже хорошо досталось. Главное, он потерял рюкзак, то бишь вещмешок. “Видали идиота!” – кричали ему. “Сами вы!..” – огрызался он. “Что, жену потерял?” – предположил кто-то. Так, по существу, и было. Он должен был знать, где Ирэн: спаслась ли она, уехала, или вся надежда теперь на него?

То, что он увидел на опустевшей площади, весьма его смутило: перевернутые коляски, как из фильма Эйзенштейна, разбросанные вещи, совсем недалеко стреляли. И какие глаза были у людей, бегущих ему навстречу: испуганные, полные черной тоски!

– Господин офицер, господин офицер – бегите! – кричали ему. – Они вот-вот будут здесь!

– Идите в жопу! – ответил он раздраженно."Офицер!" Был бы он офицер, дал бы он им прикурить! “Шантрапа! Крысы! Бегите!.. Устроили панику, дураки!”

Он почти бегом миновал несколько кварталов. Стрельба стала слышнее. Последний подъем перед ее домом. Высокий дом-модерн с шатровой башенкой на крыше. Парадный подъезд настежь, по всему двору разметаны тряпки и какие-то бумаги. Неведомой силой он взлетел по лестнице. Ее квартира открыта, картины и мебель не тронуты – и ни души. Он звал ее, звал Людмилу Романовну, ее мать, прислугу. Никто не откликался.

Он выбежал из квартиры и помчался вверх по лестнице. Наверху, почти на чердаке жил знакомый священник.

– Уехали, час назад, на извозчике! – выпалил отец Варфоломей, как из пулемета.

– А вы?

– А мне что! – Обречено махнул рукой. – Мое дело знаете какое – молиться.

– Что, и за них?!

– Э-э, вы не поймете... и за них тоже... Все мы дети Божии, во мраке и грехе.

– Ну, знаете, это какая-то беспринципность! Я лично никогда не примирюсь с тем, что они сделали с Россией!

– Поймите, вам тоже застит глаза. И то, что случилось с Россией – все это наша вина.

– Да отчего?! Я только что не целовался с этим народом!

– Вы снисходили – не как равный.

– А вы равный?

– Я бы хотел, как христианин. И смиренно приму кару – за то, что не научил.

– Так ведь расстреляют!

– Значит, приму мученический венец, – нерадостно ус­мех­нулся поп.

– Это уж как угодно. Мне пора.

– Да, поспешите. Пароход сейчас отойдет. Это, наверное, последний. Если что, приходите в храм, попытаюсь спрятать.

– Не боитесь?

– Все под Богом ходим.

Из подкладки шинели Олег Павлович достал тетрадку.

– Отец Варфоломей, последняя просьба.

– Что, сохранить до вашего возвращения? Стихи, записки? Ну, какой же русский офицер не пишет стихов! – он засмеялся. – Не бойтесь, все сохраню. Вон, за иконостас спрячу… – он опять засмеялся.

Как у офицера, у него был револьвер. Он оглянулся: обороняться было не с кем – и не из-за чего. Где-то на окраине сумасшедшие мальчишки-юнкера сдерживают целую армию, помогая жителям уплыть. Им самим уже не спастись, не спрятаться. Герои!

Он шел по опустевшим улицам. Из любой подворотни могли выстрелить. Вряд ли красные, скорее местные бандиты, чистящие квартиры. Просто какой-нибудь поганый юнец, решивший поиграть в революционера. Власти больше не было, город был в руках толпы и мародеров. Но он не думал об этом.

“Россия приблизилась к тому роковому, что не раз уже было ею пережито...” – думал он. С чего это началось? Правительство наделало массу ошибок, но самой большой его ошибкой было – начать признавать свои ошибки – так поздно. Уж лучше бы ему было держаться до конца – во лжи, или давно уйти со сцены, не позволяя взрыву созреть. Единственная реакция плохо управляемых подданных в тот момент, когда они узнают “правду” – бунт, анархия, разбой. Была одна, с молоком матери впитанная святыня – и она, скомпрометированная, пала. И вот в темном сознании отчаявшихся и полуголодных масс всплывают атавистические идеи – рода, крови, племени. Ненавидят больше всего тех, кого до этого больше всего любили. Хуже того, в момент революции вдруг выясняется, что нравственность большинства держалась только на силе правительства. Убери эту силу, эту стенку – и несчастная страна быстро рухнет, усугубляя свои несчастья. Не зря де Местр говорил, что лю­бые злоупотребления  правительства лучше революции, – потому что ни одно правительство не желает ввергать страну, как бы дурно оно ею ни управляло, в пучину гражданской войны, от которой происходят жертвы, сравнимые лишь с чумой.

Правительства, не давшие стране умиротворения, любят плодить охранников. И это лучшее, что они могут сделать. Ни у кого не должно быть иллюзий о свирепой реакции народа, последующей за ослаблением власти..."

Да, со страной было ясно. Неясно было с ним.

Над головой знакомый шелест пуль. Непонятно, кто стрелял и откуда? Он стоял мишенью и ничего не делал. “Эти лапотники не умеют стрелять!” Но бой был проигран, это ясно. Снова от бездарности командования, которое, как всегда на Руси, было из рук вон, от бестолковости гражданских властей, не понимающих, что происходит и с каким врагом они имеют дело, наконец, от чистой случайности. Он уже давно заметил, что белому движению всегда не хватало последнего вздоха, удачи, чтобы победить. Оно терпело поражение на последнем метре, даже тогда, когда все складывалось для него благополучно – из-за одной ошибки, как у Наполеона под Ватерлоо, отложившего сражение на два часа. Просто из-за изменившегося настроения людей. О, они еще пытались иметь свое настроение! Это когда Россия и мир на грани!

Не было патронов, не было штыков. Но всего этого очень часто не было и у красных. И они наслаивали ошибку на ошибку – и побеждали. Да, они не жалели людей. Их девизом было: “Пусть лучше все погибнут, чем живут в рабстве!” Но народу это было любо: он не любил реальные, то есть половинчатые вещи, и потому не любил белоподкладочников и не шел за ними. За красными же шли. Они были ясны, неутомимы, безжалостны, они знали, чего хотят. Столетия не находившая себя личность почуяла себя. Нерастраченная энергия господства, которая сидит в каждом пигмее, хлынула на волю! Даже под началом таких командиров. Своих? О, он-то знал, какая это сволочь! Студенты, жидки, семинаристы, купецкие, адвокатские сынки, с ранней развращенностью и кокаином, и идеями напополам с инфантильной жестокостью. Всякие пройдохи и неудачники. И костяк – профессиональные революционеры, которые палец о палец в своей жизни не ударили, бездушные одноумки, фанатики! Вся пена русской земли. Горлопаны, бездельники, каторжники! Господи, сколько мрази накопилось в России! Да, движение было обречено, теперь он понял это отчетливо.

Он всегда может пустить пулю в лоб и выполнить долг. Он пытался вспомнить, ради кого и чего он сделает это? Где его прошлое? Ничего не вспоминалось. Ничего не было. Остатки прошлого уезжали сейчас на этом корабле. Последнем корабле прошлой жизни.

Пароход загудел – он слышал этот звук. Он вынул револьвер и покрутил барабан. Что его ждет, если он сейчас смалодушничает, если как все побежит к пристани? Он посмотрел на небо, на море. Они были выше политических бурь и глупых человеческих распрей. Он отшвырнул револьвер и побежал вниз к пристани. Люди кричали и махали руками – эти уже не попали на корабль. Он расстегнул портупею, сбросил шинель и сапоги, и прыгнул в воду. Пловец он был никудышный, но, собрав все силы, обратил тело в подобие торпеды, и мощными взмахами приблизился к кораблю. Вода была плотная и липкая, как мазут. И совсем не соленая. На корме он уже видел аршинные буквы "Меркурий"… Еще десять секунд, и он выдохнется! Он не оставил сил на обратный путь. Однако с корабля заметили его. Раздались крики: “Это офицер!” “Эй, офицер! Как там тебе? Много ли рыбы бегает?” “Держи, офицер!” Ему сбросили трос. Он был спасен.

Он обыскал весь корабль, но не нашел Ирэн и ее семейства. Остаток пути он просидел на верхней палубе среди разношерстной публики в каком-то оцепенении, прикрытый от холода ветошью, не вступая в разговоры, которых было немало, и не отвечая на обращенные к нему вопросы. Дальше был Марсель, залитый южным солнцем, который незаметно превратился в серый Париж, погожий на Петербург. По мостовой с грохотом и гудками неслись нескладные черные автомобили с широкими крыльями, цокали экипажи. Шли женщины в шляпах, в платьях с лифами довоенного образца. Женщины, зонтики, моськи, бабочки – все, как в кино. Один из случайно встреченных мужчин – друг детства Серж. Отец погиб, мать умерла, брат пропал без вести, он – без всяких средств ведет здесь жизнь едва ли не клашара. От него Олег Павлович узнал, что Ирэн – в Москве. Как она туда попала, он не знает. Но она никуда так и не выехала.  

На второй их встрече Серж признался, что состоит в некоем тайном обществе бывших русских офицеров и патриотов, пожелавших продолжить борьбу.

– У нас есть выход на Савинкова! – заговорщицким шепотом, неподражаемо картавя, сообщил он в кафе, в нищем польском районе, в котором жил. – Мы выкинем этих свиней из нашего священного Кремля! Скоро у нас будут деньги, Америка ищет тех, кто готов спасти Россию. Ты хочешь присоединиться?

Олег Павлович пожал плечами.

– А что надо делать?

– Мы переправим тебя в Москву или Питер. Чего тебе здесь делать? Скитаться по помойкам, побираться у ресторанов? Ты, русский офицер, будешь сидеть на паперти с протянутой рукой?! Таких тут тысячи! И все потому, что наш дом заняли дикари, ирокезы!..

И вот опять Петербург, а потом Москва. Они обосновались в маленькой полуподвальной квартирке на Маросейке. Он хорошо знал эти места по детству.

По легенде он был Ифраимом Никербокером, археологом.

– О, святая Матильда Кшишинская, ну и имечко у тебя, – насмехался Серж. – Да и фамилия редкостная.

– Засело откуда-то в голове, не пойму почему? Будто есть еще другой я – и для него почему-то важен этот Никербокер.

– А я тебе объясню… – Серж лениво полез в свой чемодан и достал потрепанную английскую книжку. – Вашингтон Ирвинг, Рип Ван Винкль. Посмертный труд Дитриха Кникербокера. Угадал?

Олег Павлович пожал плечами.

– На тебя не угодишь. Хотя – правильно, теперь лучше быть Кникербокером, чем Кутайсовым или даже Ковалевым.

– А Кюхельбекером?

– Могут принять за своего. Кстати, сегодня иду на встречу с одним бывшим офицером, Кондаковым. Плут, картежник, развратник, пьяница, истинно православный человек. Советскую власть не переносит на дух, как вонючие портянки. Наш человек. Да, напомни, какой мы придумали пароль?

– Меркурий.

– Д-да, а у меня все Гермес на уме, плохо у меня с этими богами было в гимназии…

Он достал из печи уголь и большими буквами вывел на стене: «Меркурий».

– Не крупновато ли?

– Зато видно издалека. Огненные письмена, понимаешь ли…

И полуприкрыл надпись этажеркой.

– Смотри, если будет обыск, они наверняка сдвинут этажерку, чтобы понять, что тут написано, и я с улицы увижу надпись. И все пойму… Гениально, правда?.. И отчего это «Меркурий», кстати?

– Так назывался корабль, на котором я спасся. Я теперь все думаю – зачем? Ну, пристрелили бы меня тогда – и кончилась бы эта канитель.

– Значит, твое время еще не пришло.

– Кому это известно? Я в любой момент могу разрядить револьвер себе в голову.

– Не сможешь. Говорю же, время еще не пришло. Я, брат, фаталист, как Печорин…

Надежды на подпольную борьбу, желание вернуть свой дом, как говорил Серж, быстро испарились, когда они узнали, что Савинков схвачен и, кажется, убит.

– Надо сидеть и ждать, – решил Серж. – А как еще, соблаговолите объяснить, сражаться на местном плацдарме?

У них еще осталось некоторое количество американских денег, которые они легко транжирили.

– В конце концов, как всякий революционный режим, и этот погибнет от своих собственных рук, захлебнувшись в крови, – сказал Олег Павлович, разлива чай.

– Белое движение отказалось от борьбы, чтобы спасти Россию, – оправдываясь и картавя, говорил за картами Серж. – Россия сошла с ума, но она одумается – если не погибнет. Безумцы и доктринеры не могут править страной, в которой живут люди, а не машины, их планам не дано осуществиться, их эксперимент провалится – и очень скоро. Перед этим они, конечно, найдут виновных и на ком-нибудь отыг­ра­ются.

– Ну, а дальше?... – спрашивал их новый приятель, как и они бывший офицер, Кондаков.

Дальше мысль Сержа не шла. В конце концов, он не был политиком и даже таким уж большим знатоком народной души...

– Победят ли они окончательно или начнут издыхать, в любом случае нам крышка, – закончил Кондаков, скручивая мерзкую совдеповскую папиросу. – Умные люди уезжают. Вспомните Французскую революцию. Мадам Ролан у гильотины: “Свобода! Сколько преступлений совершается во имя твое!” Думаешь, эти дикари умеют что-нибудь разглядеть за своими словами, поразившими их бедные мозги? А то, что они не гуманнее, так тут и разговору нет... Еще?

– Да.

– И заметьте: попропадали нормальные приличные проститутки. Одна шваль да дрянь привокзальная. Меня удивляет, как эти атеисты, расстреливающие священников, грабящие и жгущие храмы (а я, как вы знаете, был и остаюсь истовым прихожанином), оказались на одной доске с ханжами… Ну, хоть бы что-нибудь оставили человеку для утешения, или церкви или публичные дома!

– Тебе для утешения оставили жизнь.

– Пока оставили…С вас миллион.

Олег Павлович мог уехать. Это было безопаснее. Не было никакого смысла оставаться здесь с его фальшивым паспортом и подмоченной биографией. Да, Париж был божествен (как ему теперь казалось). А не божествен ли был когда-то Петербург?

Он вспомнил прекрасный день в загородном имении у графа N. Любительский театр играл что-то символическое:

– Гермес, Всевышний Господин мира, – читал с придыханием отрок лунного пола в греческой тунике, – Ты, хранимый в сердце, защитник справедливости, проводник духа…

А потом вечер с увеселительной поездкой по окрестностям. Шампанское брызнуло внезапной истерикой и потекло по зеркальной щеке автомобиля. Весь день все смеялись. На следующее утро узнали о выстреле этого сербского дурачка.

Да, история научила его не верить в красоту и надежность. Когда она (история) проезжает по человечеству, только кости трещат. Переждать? Или дождаться чего-нибудь нового и ужасного? Мир катится в пропасть, и кто в состоянии его остановить? Все равно – подавляющее большинство человечества – мерзавцы или трусы, – и только случайно складывающиеся обстоятельства приводят к вещам, отмеченным печатью благородства и мужества. А теперь самое важное – сохранять вопреки всему спокойствие.

Не достойней ли испить чашу до дна? Он не питал иллюзий: кому какое дело до его нынешней нейтральности и пользы, которую он приносит в своей археологической комиссии?

И все же он решил остаться. К тому же здесь была Ирэн со своим мужем. Да, теперь она была замужем за французом, Гектором Левинсоном, негоциантом, торговавшим с Советами. Она ни о чем не хотела говорить и ничего вспоминать, что между ними было, словно все еще была в шоке...
 

(продолж. след.)

 


Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments