Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 11



11.

 

Однажды весной на лестнице учреждения, где он работал, Олег Павлович столкнулся с человеком, показавшимся ему как-то смутно знакомым.

– Отец Варфоломей! – воскликнул он в изумлении.

– Шшш! – священник приставил палец к губам – и оттащил за локоть в угол, к кадке с пальмой.

– Какой же я вам отец Варфоломей?! – пробормотал он, оглядываясь. – Я теперь, как и вы, нормальный совслужащий. Удивлены?

Олег Павлович и правда был удивлен: обнаружить священника в Москве и в таком виде. Ни длинных волос, ни бороды, в дешевом пиджачке, галстучке…

– Давайте увидимся вечером. Тут за углом открылся этот новый ресторан, коммерческий что ли. Там и поговорим. В семь часов. Прощайте. И не делайте больше таких круглых глаз, ради Бога!…

Он быстро скрылся – так, что Олег Павлович уже через минуту засомневался: было ли это на самом деле?

Но вечером его новый старый знакомый материализовался как ни в чем не бывало – в этом своем странном новом виде в подвале нового непмановского ресторана, как и обещал.

 

– Ну да, вы привыкли к волосам, рясе, – говорил, понизив голос, экс-Варфоломей за рюмкой водки. – Но, знаете, безработица. Пришлось пойти в счетоводы. Семья же у меня, кормить надо. А считать по моей прежней должности приходилось много, я умею. – Он криво усмехнулся. – Курсы кончил. Теперь бухгалтером числюсь. – Он поглядел на своего визави. – Вы, кстати, тоже не очень похожи на себя прежнего. Все мы сменили роли, не правда ли?

Олег Павлович неопределенно кивнул.

– Что ж делать, может, это мимикрия, как в животном царстве, а, может, превращение. Как из гусеницы в бабочку. Страна-то тоже превратилась! – Он снова засмеялся. – Но все же удивительно, что вы тут! Я определенно слышал, что вы уехали. Как же вы вернулись?

Олег Павлович в кратких словах рассказал про свои приключения, скрыв, конечно, все, что касалось "подполья".

– Так вот взяли и приехали? – недоверчиво смотрел на него Варфоломей. – И вас не расстреляли у первой же стенки?

– Повезло, наверное…

– Да уж. А что Ирэн, не знаете о ней ничего?

– Ирэн здесь, в Москве, замужем.

– Спаслась, значит. И – тоже превратилась?! – он опять невесело засмеялся. – А что нам остается?.. Вы хотели что-то спросить?

– Да, но, может быть, это нетактичный вопрос…

– Давайте, чего там…

– А вы продолжаете верить?

– В него? – И Варфоломей вопросительно кивнул головой вверх. – Знаете, я и прежде не то, чтобы сильно верил. Это же, в общем, была профессия. А я в попы идти не хотел, а хотел в университет. Но у меня выбора не было: семья большая, отец священник... И стал я, между прочим, хорошим попом, вы же помните, без фанатизма. За это меня и любили. За мои светские связи и интересы. А в епархии за это же не любили. Так что, может, все правильно. А когда все рухнуло, ну, когда и прежней России не стало – то не стало и прежней веры. Ибо что же это за православие такое без России?

– Как же называется место, где мы теперь живем?

– Не знаю, а вы знаете?

– Иногда кажется, что это сон, и что я сейчас проснусь… – сказал Олег Павлович.

– У меня тоже такое бывает. Но какой крепкий сон!

Они помолчали.

– Вы, я помню, писали тогда. Теперь, небось, уже не пишите? – Варфоломей улыбнулся. – Кстати… – Он достал из своего кожаного портфеля какую-то тетрадку. – Узнаете? Вот ведь, спас, как обещал. Возил с собой. Даже не знаю зачем. Ведь не чаял вас увидеть.

Олег Павлович с удивлением открыл и стал машинально листать выцветшие страницы.

– Я тут случайно заглянул. Ба, что я, оказывается, возил! Там хоть и по-французски и почерк у вас, знаете, но я разобрал… Там же и про политику, и так, знаете, зло про нынешнюю власть. Я понимаю, тогда это выглядело по-другому… Кто же знал, что она так укрепится!.. Я ее, честно, хотел сразу в печку. И вдруг встречаю вас, вот ведь странность! Так что заберите ее у меня, подальше от греха, и сами уж решайте, что с ней делать.

– Спасибо, – задумчиво сказал Олег Павлович. Он действительно не знал, зачем эта тетрадка вернулась к нему, словно переплыла с того берега, от живых к мертвым. Или наоборот.

– Передавайте привет Ирэн, если увидите. Я бы хотел возобновить знакомство, по старой памяти, ха-ха! Но конспирация, мой друг! Так, упомяните, что встретили, что жив-здоров. Может, она обрадуется. Она же у меня на клиросе по воскресеньям пела… – Он как-то грустно задумался, словно вспомнил и тот клирос, и то время… – Вы уж, батенька, не проговоритесь никому. Попы, знаете, теперь не в моде. Впрочем, как и бывшие офицеры…

При первой встрече он рассказал Ирэн про отца Варфоломея. И она и правда обрадовалась. Как всем осколкам зеркала, в котором она выглядела так прекрасно. Впрочем, она и теперь была очень хороша, ее новый муж ничего для нее не жалел. А она, хоть и не любила его, но ценила – ведь он, по существу, спас всю ее семью от голодной смерти.

Моя красавица нежная... (он вздохнул: жизнь остается жизнью даже "без России", как это ни прискорбно). Олег Павлович едва не каждый день приходил к ней в гости, сопровождал ее на прогулку на бульвары или в Александровский сад, словно как прежде, до этой гадости, как ее… революции. Но конечная их цель, как правило, была базар или толкучка на Сухаревке, где по просьбе супруга они искали осколки чужих зеркал, которые тороватый Гораций хотел за сходную цену вывести в Париж. Олег Павлович, как верная личарда, должен был выполнять поручения, охранять ее, развлекать, быть при ней в это страшное время. Он даже дрова колол и за дворником бегал, чтобы тот принес воды. Вот и теперь он по ее просьбе отправился за сахаром в Елисеевский…

Его взяли прямо на улице, пока он ожидал трамвая. Смешно, это была его первая за много лет поездка на автомобиле. Удобно, черт возьми, если бы не двое кожаных слева и справа, упирающихся в ребра твердыми, будто деревянными кобурами. И если бы ехали туда, куда он намеревался попасть. Открылись ворота, пропуская автомобиль. Так он и думал: страшная в народе Лубянка… Отсюда никто никогда не выходил… живым…

– Вы из какого местечка будете? – с характерной интонацией спросил его смуглый следователь в кожаной куртке.

– Мои предки приехали сюда из Антверпена. Мой отец владел аптекой на углу Маросейки, знаете?

Он мог врать совершенно спокойно, этот приехавший из ниоткуда вахлак ничего такого знать не мог.

– Вы думаете обыграть нас таким дешевым блефом? Полагаете, что мы ничего про вас не знаем? – с насмешливой угрозой следователь навис над его стулом. Высокие сапоги блестели даже в сумраке кабинета. Он был новой властью, кичащейся своим всесилием. – А не угодно ли взглянуть на это… – И театральным жестом он достал из стола и бросил перед Олегом Павловичем его тетрадку.

– Не ожидали? Найдена при обыске. А там, знаете, хоть и не по-русски, но мы разобрали. Тоже в гимназиях учились… – Следователь самодовольно усмехнулся.

– Это все старое.

– Разумеется. А где новое? Человек с такими мыслями о советской власти – не может быть другом, как бы он ни притворялся. Замаскируется, но при первой возможности ударит в спину!

Следователь пристально посмотрел на него.

– В тетрадке указана фамилия, вы даже не вымарали ее. Ошибка. Мы все про вас проверили. Мы знаем, кто вы.

Он опять замолчал, словно с интересом наблюдая, как страх медленным холодом поднимается у разоблаченного преступника от ног к сердцу.

– Откуда у вас фальшивый паспорт?! – вдруг заорал следователь. – Кто вам его выдал?! Молчите? Мы знаем эти паспорта, не раз уже видали… Одна и та же кантора делает. И фамилия такая издевательская… Как будто вы с нами не всерьез играете. Вторая ошибка.

Он достал паспорт и стал внимательно рассматривать его в лупу, словно редкое насекомое.

– Неплохо сделано, качество даже лучше наших будет. Третья ошибка…

– Я учту, буду стараться… – усмехнулся Олег Павлович, словно проштрафившийся ученик на уроке.

– Все играете, не воспринимаете нас всерьез? Вам уже поздно учиться: вы полностью разоблачены. Но кое-кто еще ходит на свободе. Кто? Кто еще входит в вашу группу? Кто с вами жил в этой квартире, кто с вами работает?! Молчите? Соседи подтверждают, что был еще один человек, и дворник тоже… Мы нашли его вещи…

– Дворник? Он же вечно пьян, ему что угодно померещится.

– А надпись на стене: "Меркурий" – что значит?

– Римский бог.

– Да, нам известно. Только имена римских богов на советских стенах просто так не пишут, не правда ли?

Олег Павлович пожал плечами.

– Ну, считайте, что это пароль.

– Издеваетесь? Нет, это не пароль. Мы тут посоображали, переставили буквы, одну заменили, и знаете, что получилось?

– Что?

– Якир умер!

– Кто умер?

– Командующий такой известный, красный герой, неужели не слышали?

– И он умер?

– Нет, слава… партии и ее бдительным органам, вы не успели это сделать.

– Бред какой-то!..

– Бред, если не сказать больше: преступление!..

Олег Павлович был изумлен: случайно что ли они угадали, задним числом, не имея никаких улик?

"Тетрадь", думал Олег Павлович, идя по коридору в сопровождении охранника. Все началось с тетради. Но почему они сделали обыск? Почему они вообще в него вцепились? Кто-то выдал его? Кто?.. Ведь про него никто не знал, кроме…

На втором допросе следователь начал с того, что надел пенсне и опять углубился в тетрадь Олега Павловича.

– Стишки, значит…

– Я давно не пишу стихов, – посчитал нужным сообщить Олег Павлович.

– И хорошо делаете. Стишки-то у вас слабоваты. Маяковский лучше пишет. Читали Маяковского?

Олег Павлович кивнул.

– И как?

– Не в моем вкусе.

– Еще бы! Конечно не в вашем! Поэт революции! А вам бы все про барышень и про ананасы в шампанском писать!

– Я не писал про ананасы в шампанском.

– Знаю, что не писали. Но все это устарело! Барахло! Это я вам без всякого говорю. Я, может, тоже пишу стихи. Не как Маяковский, конечно. Я сочувствую вам как поэту, хоть и вредному и устаревшему. Советую вам это оценить.

– Я ценю.

– Не вижу! Иначе пошли бы нам навстречу и сдали бы всю вашу паршивую организацию!

Олег Павлович по-прежнему молчал. Следователь бросил тетрадь.

– Гордость что ль мешает? Дворянская честь? Это все пустое, батенька, теперь новая жизнь. Забудьте о прошлом и всех этих своих фанабериях. Никто их уже не оценит. Мы предлагаем сотрудничество. Тогда мы поймем, что вы раскаялись, что вы наш. Что интересы новой власти и трудового народа вам важнее вашей дурацкой спеси и ваших преступных друзей. Ну? Папироску?

Олег Павлович взял папиросу, но курить не стал, сунул в карман пиджака.

– Назовите хоть кого-нибудь, кого вы подозреваете во враждебном к нам отношении, – начал юлить следователь. – Вам же отсюда не выйти. У вас нет выбора, дорогуша. Это вы понять можете? Ну, подумайте еще, пару часов… У нас нет времени возиться с вами, слишком вас много. Не скажете вы, скажет другой. Мы ничего не потеряем… В отличие от вас…

Он сидел в подвале с маленьким окошком наверху, глядевшим в переулок, совсем недалеко от дома, который когда-то принадлежал его родне и в котором он родился. Ах, этот милый дом! Как он скучал по нему! Там был флигель, где его эксцентричный дядя держал льва и гулял с ним по Чистопрудному бульвару, словно с собакой. Были конюшни. Добрая старая нянька… Его спальня с картой мира над столом, гребенка, чучело сокола, свеча на подоконнике. Церковь в окне, самая красивая в Москве. И – мама читает ему "Светлану" Жуковского…

Там был рай, а из рая всегда изгоняют.

Он вспомнил, сколько раз проходил мимо этого окна, за которым он теперь томился, не прозревая таящегося в нем рокового смысла. В этом была злая ирония. Как и в том, что он так бесславно отдает свою жизнь, пожалев когда-то этих сволочей и увлекшись ложной идеей о фатуме истории и ее – однако – неизбежном торжестве.

Теперь торжествовали эти затянутые во френчи вахлаки, неучи, сифилитики, ненавидящие ясный разум и открыто глядящие на жизнь лица. Как они завидуют, больше чем боятся! Они победили – нет, им этого мало: им надо выжечь, вырвать, свести с лица земли "все слишком требовательное, утонченное и преувеличенно осведомленное" (вспомнил он кого-то).

Он мог бы легко принять смерть от настоящего врага, ему было не привыкать к дулу направленного на него маузера, смит-вессона или винтовки Мосина, но когда в ту же ночь он смотрел на лица убежденных в правомерности своего безумия фанатиков, решающих без проволочек, словно по закону военного времени, его и без того не очень счастливую судьбу, как когда-то и они на поле боя – судьбу комиссаров и комиссарок, – ему было мучительно узнать, что “суд” уже произошел, и эти ничтожества поставили крестик перед его фамилией, признав для этой планеты недостаточно хорошим...

– ...Суд постановляет: именем Российской Федерации и трудового народа... за антисоветскую деятельность и попытку организации контрреволюционного подполья... Расстрел...

Этого он не ожидал, думал Соловки...

Завтра их скинут, как якобинцев, завтра будет их 9 термидора, а он, как несчастный Андре Шенье, не доживет, будет гнить в канаве, случайная и бесполезная жертва! А ведь это вся его жизнь!

Он потребовал бумагу написать апелляцию. Отказали. Он попросил бумагу и карандаш написать Ирэн, чтобы как-нибудь известить о своей судьбе. Отказали. Близкие получат уведомление согласно норме и процедуре. Он махнул рукой. Страшное безразличие охватило его.

Он сидел в темноте в набитом покачивающемся грузовике. Присев на эшафот, настраиваю лиру... Он мог настраивать только свое мужество... Один из охранников, сытый красноносый мальчишка, честил их, беляков, всю дорогу по матери, и никак не мог удовлетворить праведного гнева. Очевидно, нарочно разъярял себе для того, что предстоит ему скоро делать. Господи, как хотелось свернуть на сторону этот глупый вздернутый нос! Но он боялся расплескать еле-еле установившееся в нем ощущение тишины.

И вот он вновь стоял перед ними, смотрел на звезды, чувствуя за спиной овраг... Сириус как и тысячи лет назад следовал за охотником Орионом. И будет следовать еще тысячи лет, когда Олега Павловича уже не будет. От этого стало невыносимо грустно.

Он пожал руки товарищам.

– Не затянуть ли песню? – предложил кто-то.

“Зачем?” – подумал он. Ноги были какие-то подтаявшие и не свои, словно смерть начала заранее свою работу, оприходуя понемногу ненужного уже героя. Он чувствовал, как позорный ужас неотвратимо овладевает им. Еще минута, и его мужество будет растоптано, и тогда толчка будет довольно, чтобы заставить его ползать на карачках. Боже!..

"Посмотрите мне в лицо! Разве вы сможете выстрелить в него?! Если вы убьете меня – вы убьете самих себя!.." – неслись у него в голове нестройные лихорадочные мысли…

– Ох, сейчас бы фельдъегеря с помилованием, как у Достоевского, помните? – жутко усмехнулся кто-то.

Не успеет: эти в портупеях, спокойные, словно в тире, попыхивающие папиросами и тоже о чем-то негромко друг с другом беседующие, милом, домашнем, или повторяющие служебные анекдоты, уже доставали из кобуры наганы, из которых будут стрелять, стрелять в него!.. Зачем?! Он загородился рукой, пригвожденная к стене, удобная, откидывающая ножки цель...

Бах!

Бах!

Бах!

Вы что, офонарели?!


(продолж. след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments