Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 12



12.

 

Олег проснулся... Боже! Он был весь мокрый. Нет, нельзя так много читать Волкова и прочих жертв. Слишком много крови. Слишком легко сбиться на традиционную в этой стране канву биографии. То есть конец биографии.

Однажды он рассказал Ирке про свои сны. Помимо Дарвинова бугорка она обладала, по ее мнению, умением толковать их.

– Твои сны напоминают сны дикарей, – усмехнулась она.

– Спасибо.

– Нет, правда. Знаешь, как они называли своих шаманов: "Жилище снов". У них тень предка приходит к человеку во сне предупредить об опасности. И еще они так часто общаются во сне с умершими, что едва могут отличить сны от яви…

– Я сам знаю, что сны – это предупреждения. Мне важно знать – чьи?

– Я не могу тебе этого сказать. А сам ты как думаешь?

Олег пожал плечами.

– Ну, хорошо, тогда – о чем они? Если есть опасность – то какая? – допытывался он.

– У меня еще мало информации. Мне надо лучше тебя узнать.

Еще лучше?

Он и сам бы хотел лучше себя узнать. Вместо того, чтобы постоянно караулить Бога, в надежде поймать Его с поличным, Олег так упорно копался в своей душе, что вдруг понял, что ему никак не удается выполнить завет Ницше насчет любви к себе. Он рвал кишки, чтобы стать достойным собственной любви, но из этого ничего не выходило.

Может быть, Бог тоже не любит себя? Оттого этот мир такой грустный?

 

 

Олег быстро оделся и поехал в театр. Может быть, сегодня, наконец, заплатят крохи (деньги). Они, конечно, были, не могло не быть. Администрация жмется: не виноватая я – у театра денег нет, бар еще не открылся, районное начальство соблазняется совсем другими видами. Но Яков Моисеевич на то и существовал, чтобы сглаживать финансовые контрасты, и (по слухам) выбил-таки у них деньги на ремонт и еще (уже без слухов) пол-этажа в заброшенном доме под мастерские. Костюмер и Петя взяли одну квартиру, кооператоры другую. Значит, деньги должны быть, если аренда, вода, свет и высшие интересы их все не слопали. Хитрый Петя ругается, но, конечно, на стороне сильных: в мастерской он живет, пьет и встречается с девками... Хитрый Петя будет его ждать, как договорились, пусть попробует слинять! Надо будет пинками заставить его идти к Яше. А день-то, день какой! Распрощался с ним за стеклянной дверью метро, полез сквозь людей на эскалатор...

Метро – это музей. Иногда чудовищный паноптикум заспиртованных чучел. Но иногда, словно Эрмитаж, он балует чудесной головкой, стройной ножкой, изящной сережкой или опасным разрезом платья. Улица в этом отношении дает меньше. Здесь горизонты просторнее и встречи необязательнее.

Метро – это жизнь с народом, пока он весь не пересел в собственные автомобили. И что такое твой народ – ты легко можешь понять в этих узких подземных коридорах.

Впрочем, изменился и город. Будучи прежде лишь усталостью, теперь он все чаще являл зрелую красоту и изящество. Город – это время, когда голова свободна от мыслей, и столкновение с действительностью высекает сюжеты.

Теперь, взяв книгу, иногда не прочтешь ни строчки – настолько больше бывает во встречных лицах.

Конечно, город порождает комплексы, но и печаль его в тихий солнечный зимний день – прозрачна. В такое время возвращение домой – как кара.

В такое время город – как подарок. И когда водоворот толпы увлекает в безумие, ты хватаешься глазами за первую безразличную красотку – и спасаешься... Но после такого дня приезжать в театр на работу – это слишком. Он извинял это только бумажками с нулями, которых у него совсем не осталось... И с досадой толкнул металлическую дверь, ведущую в подземелье мельпомены…

Сцена та же, но уже без солнца. Немного пьяненькому можно и без солнца. Шел мимо Лубянки и читал лекционные вывески перед главным входом Политехнического музея: “Тайна Богоявления”, “Техника и искусство концентрации праны”, “Иисус Христос и его учение”, “Разведение томатов в теплице”. Все нужное и актуальное.

Пустота, хоть в футбол играй. В этой части города все работают, но, как правило, никто не живет. Когда-то он здесь жил, а теперь работал, и поэтому неплохо этот район знал.

Днем было разное. Чем ближе к ГУМУ, тем меньше это страна Толстого и Достоевского и все больше – Шота Руставели и Низами. За несколько сот метров до Кремля русские лица и наречие постепенно иссякают, уступая место южному напору и силе... На самом деле его удивляли люди, которые смотрят на национальное иначе, чем с детским любопытством.

Впрочем, по вечерам эти места сбивались на безродность и утрачивали всякие национальные признаки, представляя странное, наводящее тоску зрелище. Пустоту улиц рассекали лишь одинокие огоньки такси и редкие милицейские машины. С недавних пор, когда в окрестностях открылось несколько ночных заведений, здесь замелькали иномарки…

Это была жизнь на переломе. Что год грядущий готовит? Голод, каннибализм, контрреволюцию? Правые распоясались, вякали "отмененные" коммунисты. А душа народа женственна, непостоянна…

Прошло чуть больше года с тех пор, как он сидел тут на баррикадах. Они возводили их целый день, каждый час ожидая штурма. То и дело из Дома по радио нервно кричал Руцкой: что надо увести женщин и детей, и что делать в случае штурма… От этого саднило сердце. Хотя днем было весело. Весь город был здесь. И всюду сновали иностранные журналисты и спрашивали: почему вы не любите вашего Горбачева, он же дал вам свободу! Козлы!...

Власти не было, город принадлежал толпе и невиданному карнавалу! Но ночью затаившиеся бойцы выходили на свой непримиримый бой. И на вторую ночь штурм начался. Беспорядочная стрельба, цветные трассеры рассекают воздух на фоне темных башен у Садового, над Калининским пламя, и кто-то уже якобы видит идущий на штурм спецназ. Он с друзьями защищал третье, последнее кольцо баррикад, самое близкое к Белому Дому. Было страшно, было ощущение если не неминуемой гибели, то неминуемого поражения. Они всегда проигрывают. История России – это сплошная ошибка. И теперь у них последний шанс что-то исправить в ней. Ему казалось – сам космос сейчас молится с ними, чтобы они, наконец, победили…

И вот меньше, чем через два года, от их победы не осталось следа…

...В отличие от своего десятилетнего племянника, он не разбирался в марках машин. Может быть, это было BMW, может быть, «тойота»... Она стояла в темном закоулке за аркой. Когда он подходил, в салоне включился свет. Он увидел какого-то напряженного и утомленного хачика, что-то делавшего со своей одеждой. Выражение лица у него было такое, словно он перепил коньяку... Но не это было интересно. Интересно, что ниже рубахи у него ничего не было. Зато между ног, словно Пизанская башня, торчал длинный, как любовно называл его Аристофан. Он не увидел лица красотки: она проводила оральную гигиену, свесившись из дверцы. Поэт стоял так близко, что разглядел все в подробностях. Было темно, в салоне орала музыка, и они не сразу его увидели. Через секунду дверь захлопнулась, свет потух, взревел двигатель и машина умчалась. Он успел лишь рассмотреть разметанные прядки волос. Очень молоденькая девушка... Выкинет, верно, на соседней улице.

Прежде он сталкивался с таким только в голливудских фильмах: длинноногая красотка на ходу заскакивает в автомобиль, водитель, не прерывая разговора с дружком на заднем сидении, расстегивает штаны, красотка делает свое дело, сплевывает в окно, получает баксы и отчаливает на ближайшем перекрестке.

Так вот до чего дошел прогресс! Интересно проводят время! Потом позвонит какой-нибудь праздной Ирэн, чтобы удовлетворить себя высококультурно. И нежные Ирэны сопровождают этих животных в рестораны, пьют джин с тоником, улыбаются, блестят серьгами, курят тонкие сигареты, снисходительно отводят глаза, когда их кавалер уставляется лицом на голую мымру, извивающуюся в безответной страсти к блестящему эротическому шесту, и танцуют под музычку каких-нибудь дорогих лабухов. Потом в хорошей машине они мчатся дальше, туда, где все создано для удовольствия и отдыха разбогатевших фраеров и их подруг...

Он задохнулся, он не находил себе места от...

...Гнев – первое слово европейской цивилизации (“Гнев, богиня, воспой...”).

О нет, не гнева – зависти!.. В конце концов, что для нормального мужчины может быть лучше красивой женщины? А стишки... это когда тебя не любят, и ты не можешь с этим ничего поделать. Ну, почему не можешь – стань богатым! Не стану. Вот именно. Ну, ладно, предположим, стану, стал, потом женщины, женщины, опять женщины, черная икра килограммами, наконец, все приелось, как верному семьянину жена и бедному картошка, и чего ради продолжать делать деньги? А книги не приелись? Приелись... Но анекдот надо рассказывать не так: приедятся женщины – будешь книжки читать. А я и так читаю.

Можно, конечно, и книжками соблазнить какую-нибудь провинциальную дуру. А вот редактора не соблазнишь. Ему мясо подавай, страсть, эмоции – свои подлинные, пусть хоть говеные.

Страсть – кровь всякого искусства. Без этого...

Ладно, оставим. Давно не пишутся стихи... Впрочем, начало у этой истории другое...

 

Он зашел к Ирке домой, когда ее самой не было. Принимала его иркина мама, женщина живая и красивая, которую совсем еще нельзя было сбрасывать со счетов.

Она пригласила его пить с ней кофе (чай в их доме не пили.)

– Ну, что вы мне скажите? – завела она разговор.

– Ну, что я могу сказать? – смущенно стушевался Олег.

– Ну, наверно, что-нибудь можете.

Он увидел на подоконнике томики Кафки и Гессе.

– Книжки у вас хорошие.

– Это иринины.

Она пристально посмотрела на него. Вдруг он понял, что это не иркина мама, а сама Ирка сидит перед ним. Она встала и протянула руки. Он шагнул навстречу, она припала к его груди, опустив на плечо голову. Другие, совершенно незнакомые духи.

“Как же так? Это, конечно, забавно, но все же – так, с мамой?..” – Он мучился и не мог разобраться в себе, слабыми пальцами скользя по нежной гладкой спине.

От переживания он проснулся. Крайняя плоть, поднятая по трубе призрака, рвалась в бой и не находила цели.

Олег вспомнил, что действительно с месяц назад сидел на кухне с иркиной мамой, но после слов “это иринины” в оригинале послышался звук открываемого замка, и Татьяна Николаевна сказала:

– А вот и она. Может быть, ей лучше удастся вас разговорить...

На следующий день он беспрерывно названивал с самого утра. Трубку брал Казимир Карлович. Потом перестал брать.

Еще в этот день он выпил и слонялся по городу. Оставшаяся без присмотра фантазия резвилась в поисках случайных ножек и головок. У некоторых женщин и нет ничего, кроме походки, умения одеться. Вот так и шел за одной в магическом облаке ее духов, как собака, даже не заглядывая в лицо.

Он вновь звонил – по-прежнему никого. Он был раздавлен и по дороге от телефонной будки, впав в анафемское настроение, намеренно столкнулся с подвыпившим гулякой. Глядя, как звонко катится по тротуару потерянная упавшим алкашом бутылка, он пожалел, что противник был не из крупных и вообще плохо держался в седле. Обычно Олег уклонялся от таких лобовых столкновений, мучительно ненавидя себя после этого.

– Что же ты делаешь, гад! Он его нарочно толкнул! – закричала какая-то прохожая бомжиха с противоположной стороны улицы.

Олег вернулся и рывком поставил мужика на ноги. Тот бешено ругался и грозил, но, кажется, плохо понимал, что с ним произошло.

– Успокойся, – сказал Олег. – Выпил и отдыхай. Ты еще не грузовик – пол-улицы занимать.

– Пошел отсюда, ханыга, отстань! – волоча за собой санки с пустыми бутылками, кричала баба. – Хулиган!

“Если бы ты знала, старая, как ты неправа, – печально констатировал про себя Олег. – А еще говорят, что немцы боятся тарана”.

– Да, – раздался в трубке золотой иркин голос. Он был совершенно как всегда: спокойный и чуть-чуть надменный.

Горло перехватил спазм. Вот теперь он испугался. Он еще раз услышал “да” и тогда, быстро проглатывая мозговую кашу, заговорил. Со смешком, пристебом, мол, все хорошо, чего и вам желаю. А звоню – хочу картинки показать одного художника. Нет, прямо у него в мастерской. Без фуфла – стоящие! Ну, сегодня не можешь, а когда можешь? Завтра, отлично, давай часа в четыре...

Ночью не спалось: пан или пропал. Куда дальше тянуть: в голове полный дурдом, нервы звенят от напряжения – так идет и звенит...


(продолж. след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Выживут ангелы и герои

    Виталий Пуханов, «Школа милосердия» Новое Литературное Обозрение, Москва, 2014 Сто лет не писал рецензий и это – не…

  • «Одиночество в сети» и масскульт

    Я обещал написать «рецензию» на этот роман, ну, вот, что-то вроде нее. Чем масскультный роман отличается от всякого…

  • Книга Литвиненко

    По наводке френда в ходе затеянного с ним спора прочел книжку Александра Литвиненко «ЛПГ (Лубянская преступная группировка)»…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments