Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 14



14.

 

При всех жизненных неудачах Ирэн не сомневалась, что она изначально лучше всех. Это была ее абсолютная догма. На этом все держалось. Это догма вообще многих людей. Без нее жизнь делается гораздо сложней. Раз покачнувшаяся – она едва не привела ее к самоубийству. Само собой, Ирэн хотела жить так, как должны жить исключительные люди. Все делается и существует на свете только для них. Они постоянно нуждаются в волшебных помощниках, поэтому редко живут одни. Но это не значит, что они кого-нибудь любят. Любят они только себя…

Деньги, которых по его расчетам должно было хватить им на десять лет, кончились меньше, чем за два года. Они перебрались с третьего на седьмой этаж, где не было даже воды, не говоря о более изысканных удобствах. Дядину же квартиру сдали, со всей мебелью, – и жили на разницу, очень бедно. Голодная смерть им не грозила, но и какого-то улучшения положения не ожидалось тоже. Если Олег Павлович всегда мог занять себя писаниной и картинками, что и делал, то Ирэн томилась от скуки, лишенная возможности пребывать в прежней активной праздности. Главное, она вступила в пору, когда хочется крепкой благополучной семьи, а ее не предвиделось.

 

После годов интеллектуальной оранжерейки – вновь идти на работу было Олегу Павловичу невмоготу. Сперва Ирэн устраивала истерики, потом совершенно неожиданно сама пошла работать, в русский ресторан официанткой. Здесь в ресторане, куда они часто заходил и прежде, можно было за бокалом красного вина в перерыве между работой наговориться со старыми друзьями, профессиональными эмигрантами и пьяницами. А заодно приискать новую кандидатуру на звание волшебного помощника.

Вот тогда он и упустил момент, когда за ней стал ухаживать этот невесть откуда взявшийся американец-писатель (их в Париже было в то время пруд пруди). Писателишка, явно, дрянной, и даже, кажется, не богатый. Олег Павлович знал его совсем чуть-чуть, по-английски не читал, но доверял своему глазу и отзывам приятелей. Некрасивый, лысый уже, хоть и не старый. Что она в нем нашла? Однажды она не пришла ночевать, сославшись на ночную работу, потом снова. Потом сказала, что любит другого. Потом исчезла… Уволилась, само собой, из ресторана.

Утром он просыпался все позже, дня почти не существовало, ночью долго не мог заснуть. Чтобы утром почувствовать бессилие и апатию, бессмысленность, скуку и ненадежность бытия.

"В принципе, человек нужен самому себе только как точка отсчета. Сознание, брошенное в мир и зацепившееся за “я” – чтобы не утонуть, не распасться. Оно могло бы взять за эту точку и другой объект, будь он столь же постоянен и на виду. Эгоизм – привычка дорожить этой точкой отсчета. Монашество, религия, а так же поклонение Вождю – это уже попытка перенести эту точку, этот центр ориентации с себя на другого. Тогда легко можно понять жертвенность и равнодушие к своей судьбе.

И будет очень стыдно, если я испугаюсь смерти. Мне поистине не о чем тут жалеть..."

Он снова вспомнил тот бой под Новочеркасском, который вспоминал крайне редко. Подаренная ему тогда жизнь должна была быть долгой и прекрасной. Почему она такой не стала? Тот бой навсегда опустошил ее. И те, кто их тогда пощадил, словно знали это. И дело не только в том, что в новой жизни не могло быть ничего равного. В том бою он утратил свое "я". Тело уцелело, но "я" словно было убито прямым попаданием осколка. Сколько лет он ждал, что оно оживет, а пока имитировал его существование, уверяя всех, что такой же, как другие. Но он не был таким и, видимо, никогда не будет. И Ирэн разглядела это – поэтому и ушла…

И тогда он решил покончить разом всю эту канитель.

Свои возможности он знал: спустить курок будет ему не под силу. Но не зря он был литератором и любителем сложных сюжетов. Он проанализировал все способы самоубийства, и все они показались ему грубыми или скучными. Надо было придумать что-то свое. Например, вызвать на дуэль чемпиона мира по стрельбе. Или нанять убийцу для покушения на себя самого. (Где-то он вроде читал, был такой сюжет…)

Собственно, это было не трудно. Некий алжирец Али, с которым он встретился в очень темном коридоре подозрительного кафе в районе Пасси, согласился это сделать, но за огромную сумму – тысячу франков! Олег Павлович легко дал аванс, все, что получил от продажи золотой статуэтки Меркурия, оставшейся от Константина Михайловича. Вторую половину ему все равно было не заплатить. Но за такую гнусную работу грешно платить больше!

Кроме денег, он, естественно, дал ему координаты, фамилию и попросил не спешить. Но и не откладывать более, чем на неделю. Еще он сказал, что предполагаемая жертва может догадываться о готовящемся покушении.

Да, это было экзотично: он мог уклоняться, убегать, скрываться – а убийца должен его искать, преследовать, играть как кошка с мышкой. И, в конце концов, пристрелить. Да, не зарезать, а именно застрелить, это было особо оговорено. Алжирец, кажется, поглядел на него с пониманием, но попросил дополнительных денег на револьвер. Олег Павлович отдал свой, маленький дамский бульдог, который всегда носил при себе.

Первый день он провел дома, прислушиваясь к шагам на лестнице. Консьержка его нищего дома спит, убийца всегда обманет консьержку. Но, сколько он ни прислушивался и ни смотрел в окно, ничего подозрительного не увидел.

С наступлением темноты решил выбраться в лавочку. В доме не было ни крошки, а в кафе он отправиться не решался. Да и денег не было. Хотя – чего теперь, можно и в долг! Поди, не будут взыскивать с мертвого!

На второй день он заказал из кафе нехитрую еду. А всего-то надо: макароны с пармезаном, по-го­го­левски, немного овощей с оливковым маслом и бутылка вина. Не читалось, слушал Шаляпина на граммофоне, зябко кутался в плед и снова смотрел в окно. Грустный осенний Париж.

Ночью вышел на улицу. По-конспираторски огляделся, соблюдая предосторожность.

Ночь контрастна: темное ущелье улицы и ослепительный фонарь, упирающийся светом в желтую стену четырехэтажного дома. Каждый звук – громче, мысли – просторнее. Черпал из ночи большой ложкой ощущения... Может быть, последний раз.

Черные спуски к Сене, фальшиво тихие дворы, арки, афишные тумбы: за любой из них мог прятаться убийца. Послышались шаги, он вздрогнул... Что ж, он внесет изменения в правила игры: в кармане он сжимал настоящий армейский револьвер, приобретенный как-то по случаю и так напоминавший его собственный. Из бульдога еще попробуй попади, если только в упор, а этот уложит с полусотни шагов в лоб. Уложит и не пожалеет, – не будет он трепетной жертвой, что ждет своего палача! Он вспомнил свою батарею, где они дрались, как львы. Алжирец еще не знает, чем это может обернуться!

На следующий день пошел гулять по городу, ездил на метро. Даже заглянул в Лувр. Смотрел на божественного Гирландайо, учителя Микеланджело: эта необычайная картина “Дед и внук”, в то время как небольшая толпа теснилась у "Джоконды". В Лувре он, наконец, нашел покой. Он был уверен, здесь его не убьют. И правда не убили.

Так же он провел четверг и пятницу. Почему-то он особенно боялся четверга, но все обошлось. Олег Павлович вдруг совсем успокоился. “Да, собирается ли он вообще меня убивать?” Нигде не было никаких признаков алжирца. "Взял деньги и сбежал, натурально! Я бы так и сделал на его месте. Вот ведь какую глупость учинил: отдал ни за что последние деньги…"

Он представил, что в эту неделю так ничего и не случится. Это было бы скверно, что и говорить. Олег Павлович вовсе не хотел провести остаток дней в роли несчастного пушкинского графа, ожидающего своего Сильвио. К тому же и в нищете. И все же уже давно у него не было такого хорошего настроения!

В субботу его потянуло к знакомым: ведь это как получится, а они даже не знают, что, может быть, видят его в последний раз! Всегда занятый князь Казимиров, его красавица жена, Татьяна Николаевна, к которой Олег Павлович был слегка неравнодушен. Хотелось произвести впечатление. Зашел и Петя Русаков. Салонов давно не собирали: с началом кризиса стало не до того. Петя пригласил всех в кафе на бульваре Монпарнас. Там и просидели весь день.

– Здесь бывает знаменитая Кики, – сообщил Петя, подмигивая и пригубливая вино.

– Как, та монпарнасская гетера? – спросила Татьяна Николаевна, с интересом оглядывая столики.

– Скорее Клеопатра!

– Вот уж у кого никогда не будет проблем с кризисом, – усмехнулся князь.

– Зато у нее проблемы с ее фотографом.

– Фотографом?

– Ну да, он променял ее на одну американку, Ли Миллер что ли?

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Олег Павлович.

– Помилуй, об этом трубит весь Париж!

– Это их Париж трубит, а не наш, всех этих сюрреалистов, кубистов или как их там? – возразила Татьяна Николаевна и гордо подняла голову.

– Они весело живут и мне, честно сказать, нравится, помните, как было в Петербурге?

– Ну, так свободно никогда не было. Теперь девушки живут, как кокотки, но называют себя художницами или моделями. А раньше они белье стирали или шли в белошвейки, – морализировал князь.

– Фу, белошвейки! Ты как будто недоволен? Эмансипация, дорогой. Женщина делает, что хочет. Не одним же вам, мужчинам! – воскликнула Татьяна Николаевна.

– Ну да, пока ты хороша собой, разумеется.

– Ну что ж, это тоже капитал – и почему бы его не использовать, пока он в твоих руках? – Татьяна Николаевна дерзко оглядела мужчин.

– Эта Кики, кстати, похожа на твою Ирэн. Чисто внешне, конечно, – заметил Петя Русаков, глядя на Олега Павловича. – Ох, прости, я слышал, она ушла?

– Теперь, боюсь, уже не только чисто внешне, – ответил Олег Павлович и резко допил бокал, как бы давая понять, что не хочет об этом говорить. Упоминание ее имени полоснуло по сердцу. Петя, видимо, это заметил. "Злорадствует что ли?"

– Как вы живете, кстати? – спросил князь. – Вы давно не заходили.

– Как я живу? Последнее время меня одолевает странное предчувствие, будто меня скоро убьют. – Он закурил и отвел глаза.

– Вы, конечно, шутите? – спросила Татьяна Николаевна. – Или интересничаете?

– Конечно.

– И ничего смешного! – Петя Русаков стал старательно протирать монокль. – На днях выпивал с Газдановым, и он рассказал…

– Он же не пьет, – перебил его Олег Павлович.

– Зато я пью. В общем, он рассказа, как в темном переулке на него напал неизвестный и чуть не задушил.

– А не надо шляться! – воскликнул князь. – Неймется этим молодым, хочется приключений, как этим приезжим нуворишам-американцам!

"Американец" – снова больно ткнулось в сердце, как слепая рыба в стенку аквариума.

– Да, неспокойно теперь в Париже... – печально пробормотала Татьяна Николаевна. – По ночам особенно. Может, и нам уже пора? Пока компания экспрессионистов не пришла?

– Да, пожалуй, – согласился князь, вставая.

– Ох, простите! – вдруг вспомнил Олег Павлович. – А нельзя ли одолжиться у вас, любезнейший князь, сотней франков?.. Я тут решил именины отметить, пригласить вас всех к себе, а журнал деньги задерживает… (Это, кстати, было правдой.)

Идея последнего бала под видом именин, которые он никогда не отмечал, пришла ему прямо сейчас – и показалась забавной сама по себе, а заодно и хорошим поводом занять такую немалую сумму.

– Вот вам, князь, и ответ, как он живет! – засмеялся Петя Русаков.

– Конечно, дорогой, что же вы молчали! Вот ведь какая деликатная пошла молодежь!

Не хотелось уходить, будто смерть ждет за углом. На улице на всякий случай взял такси.

– Ну, вы буржуй! – воскликнул князь.

На следующий день, как и обещал, по телефону от консьержки пригласил всех к себе.

С утра отправился на рынок. Конечно, в рыночной сутолоке его ничего не стоило подстрелить или ударить запрещенным ножом, поэтому он скоро приобрел что-то очень скромное, поближе к выходу, не углубляясь в сомнительные недра. Мельком раскланялся с Цветаевой, с видом баронессы Понмерси покупавшей на два су петрушки.

Кое-что с помощью приходящей к соседу служанки приготовил, купил приличного вина. Пришел Петя Русаков (как художник он был так себе, зато хороший приятель), которому все равно нечего было делать, князь и Татьяна Николаевна, которая помогла Олегу Павловичу навести богемный порядок. Еще одна пожилая русская пара: старик Яков Михайлович, “бывшей армии полковник”, как он себя рекомендовал, и его супруга. Они едва не голодали, и их надо было пригласить хотя бы для того, чтобы накормить. Были приглашены и двое старых поэтических друзей, с которыми Олег Павлович долгое время был в ссоре, и один известный журналист, всю жизнь презиравший его. Приперся богемный пьяница Гаврила Эльпидифорович С., которого никто не звал, но который сам всегда знал, где в Париже можно выпить и поесть. За компанию зашел сосед-француз, единственный, с кем Олег Павлович здоровался в этом доме, и, наконец, Гектор Семенович Левинсон, коммерсант, выручавший друзей Олега Павловича в трудные дни кризиса. Он был лыс, как мяч, шикарно одет, лицо сияло, как его перстни и золотая цепочка от часов.

Но самым неожиданным было обещание зайти недавно покинувшей его Ирэн. Это было тревожно, тревожно больше, чем приятно. Он думал, что она уже в Америке, греется на калифорнийском пляже. Что это значило: хочет примириться, попросить прощения, ведь она бросила его так жестоко? Или хочет вернуться? Может, жизнь с американцем не пришлась ей, капризной недотроге, по вкусу?.. Или просто побудет и уйдет, разбередив едва зарубцевавшуюся рану? Чтобы помучить его еще немого. За что? За то, что позволил ей идти работать?

Думая об Ирэн, он совсем забыл про принятое решение о самоубийстве. Зачем он все это затеял?! Стрелялся бы как все нормальные люди! Тогда – раздумал, бросил пистолет в Сену и живи себе дальше припеваючи! А тут пистолет не бросишь, он где-то ходит сам по себе, его, кстати, пистолет, и в любой момент может выстрелить…

Гости смотрели на хозяина с недоумением: больших собраний в русской колонии в Париже уже давно не устраивали, а средства Олега Павловича были всем известны. Он метался, угощал, начинал говорить всякие мысли и не кончал.

Вино развязало языки, мешая русский и французский, гости разговорились.

– Вот вы, господа-граждане-рантье, пописываете все, практической жизнью не интересуетесь, а, между тем, война на носу, – сказал Левинсон, раскуривая сигару.

– Мережковский в "Атлантиде" уже давно предупреждал, но что-то не верится…– заметил один из поэтов, К.

– Ничего не будет! – сверкая моноклем, сказал Петя Русаков веско. – Германия допрыгается. Союзники вернут ее в разум!

– Это еще бабка надвое сказала, – усмехнулся С, быстра приводя себя в любимую кондицию.

– Что ты хочешь сказать? – спросил запальчиво Петя. У этих двоих были давние счеты.

– А то! Будь у немцев в ту войну танки, они бы победили.

– Да, я помню, что было на Украине в восемнадцатом году, – раздумчиво начал Левинсон. – На немцев молились как на единственную силу, способную спасти как от красных, так и от бандитов. На что же нам надеяться, господа?

– Французы, насколько я могу судить, сейчас не склонны воевать, – сказал князь Казимиров, раскуривая сигаретку. – Их боевой дух оставляет желать лучшего. Последняя война далась им слишком дорого…

– А нам она далась дешево?

– Не о нас теперь речь!

– Французы хиляки! – рубанул поэт К. – Их военный гений в прошлом, пардон (в сторону присутствующего француза). – И тихо Олегу Павловичу: – Зачем ты его пригласил? Экая сова.

– Ca va? – спросил француз.

– А англичане, а Линдберг? А американцы? – вопрошал Петя.

– Вы еще большевиков вспомните, – усмехнулся К.

– Коммунизм – абсолютное метафизическое зло, – басил Б., журналист-почвенник, коренастый посконный тип с русской бородой а-ля император Александр III и в "русском" костюме. – Он слишком далеко зашел. Равновесие потеряно. Запад агонизирует, политика в тупике. Увидите, коммунизм уничтожит старую Европу. Она теперь между серпом коммунизма и молотом фашизма. Европе нужно выбирать – с кем она?

– А вы что предлагаете?

– Ей нужен реванш на востоке. Германия и Италия – это модель сильного государства с ориентацией на европейские ценности.

– А ценности демократии, а христианское человеколюбие? Это, по-вашему, не европейские ценности? – спросил Олег Павлович.

– Да-да, христианство! Куда его девать? – поддержал его старичок, “бывшей армии полковник”.

– Ваша демократия с человеколюбием – погубили Запад! О них надо забыть, во всяком случае, теперь. Теперь не о человеколюбии речь, а о том, как выжить! Вы плохо понимаете опасность, господа! Как плохо понимали ее в 17-ом году!

Все замолчали, словно разом вспомнили дорогого покойного.

– Вы тогда мальчишкой были… – пробормотал "бывший армии полковник" и обиженно отвернулся.

– Во всяком случае, Германия преодолела кризис. Нам надо последовать ее путем, – заметил князь. – Экономика в плачевном состоянии, это факт. В духовной жизни застой. Вообще, человечеству нужно обновление. Оно погрязло в мелочности, неврозах, разврате. Джаз, ванстеп, повальный гомосексуализм (э-э, я не задеваю ничьи интересы?), голая Жозефина Бейкер, этот писателишка американский, сладострастник, ваш дружок, как его... Нет, я не пуританин, мне это даже нравится. Я понимаю, это все-таки Париж. Но...

– Вы правы, это разложение. Предкризисные эпохи были самыми пошлыми... – отрезал Б.

– Вы рассуждаете, будто собираетесь уплыть на необитаемый остров, – усмехнулась Татьяна Николаевна.

– Может, и так. Я действительно подумываю убраться отсюда в Америку. Здоровая и сильная страна…

– И не надоело вам мотаться по миру? – раздался новый женский голос.

Все обернулись. Это была вошедшая Ирэн. Она как будто материализовалась из ничего – и наслаждалась произведенным эффектом. Олег Павлович вздрогнул, словно увидел своего убийцу. “Бог не даром повелел иным из женщин быть красавицами...”  – вспомнил он. От нее шел старый полузабытый аромат их ласк. Это показалось настоящим дежавю: она в этой комнате, где они столько времени провели вместе, словно никуда и не уходила. Кажется, и гости оценили ее появление именно так. Да и она сама, лишь коротко спросив: "можно?" – легко села на свое привычное место, будто вернувшаяся птичка спорхнула на свою жердочку, – кокетливо закинув ножку на ножку и задымив сигаретой в мундштуке.

И при этом все же она была какая-то чужая, она была красивей прежнего и одета как-то совсем по-другому. Она оказывала Олегу Павловичу сейчас огромное одолжение и была довольна собой.

– Как я рада вас видеть, дорогая! – неискренне защебетала Татьяна Николаевна. Женщины обнялись.

– И я вас, вас всех! Я так соскучилась! О чем вы говорили?

– Решали вопрос: предкризисная сейчас эпоха или посткризисная? – ответил Левинсон, лишь только почтительно раскланялся с Ирэн. – В банковском деле сейчас некоторое оживление. Может, выберемся и без войны.

– Дай-то Бог! – вздохнула жена старичка-полковника.

– Кофе, господа, кофе? – воскликнул Олег Павлович.

Он все время был на ногах, беспрерывно наливал вино и слушал разговоры. Странное возбуждение охватило его.

– А я не так давно прочла в “Возрождении” у Ходасевича о кризисе литературы. Мол, надо дать ей перерыв, она выдохлась, – сказала Татьяна Николаевна.

– Это значит, что или нам всем надо признать свою гражданскую смерть, или что Ходасевич дурак, что было бы гораздо утешительнее, – съязвил К. – Сколько живу, столько слышу от досужих критиков: в литературе кризис, в литературе кризис! И во времена Гоголя у них был кризис, и во времена Толстого… Надоело уже.

– Эх, господа-литераторы, мне бы ваши проблемы! – усмехнулся Левинсон.

Олег Павлович внес поднос с кофе.

– Все это правильно, что вы говорите, господа, и, наверное, теперь в самом деле, по большому счету, не до литературы. Но и теперь я не подам голос за ее смерть, – произнес он, воспользовавшись короткой паузой. – Как ни крути, как ни развенчивай – а литература все же пробуждает чувства, этих сонь, укрывшихся периной и отвернувшихся к стене, предоставив все права рассудку. То есть, без метафор, искусство производит то единственное, на что не способны самые лучшие книжки по физике или философии. Литература завершает человека, уже наполненного сознанием и рефлексами, разве нет? Это – как прикосновение Бога, вызывающее в человеке странную способность любить и, может быть, еще более странную способность – сочувствовать. И если физика и философия ориентируются на человека познающего, то литература – на человека страдающего. В этом ее таинственный и уникальный смысл...

– Разрешите, я запишу! – воскликнул князь. Все засмеялись, включая Олега Павловича. Он был безумно оживлен и весел, и то и дело испытывающе глядел на Ирэн, притягивающую все его мысли, пытаясь угадать ее реакцию на его слова. Он хотел опять ей понравиться, доказать ошибочность ее поступка, вновь победить это гордое существо!

В комнате в этот момент появился кто-то еще, кого здесь раньше не было и кого никто не знал.

– Хотите кофе? – по-русски спросил его Олег Павлович, и, протянув чашечку, продолжил начатый монолог. Он успел увидеть удивленные глаза гостя, по лицу явно не русского, сына консьержки что ли, но, увлеченный своей мыслью и боясь ее потерять, не обратил на это внимание. Незнакомец бессмысленно крутил чашечку в левой руке. Правая была в кармане пальто. Олег Павлович этого не видел.

– Напрасно смеетесь. В конце концов, книжка или десяток книг – не так уж много в борьбе за главный вопрос существования. И какая бы бездна книг ни была уже написана – это не перекроет всей его площади. Возможно – лишь по причине лукавства: прямо глядя в лицо несомненному факту бессмысленности и трагичности жизни – умудряться уходить от ответа, отвечать совсем не на тот вопрос, подолгу сосредотачиваясь на каждой мелочи. Иначе – одной книжки было бы достаточно, чтобы все понять и сделать вывод. Вместо этого – героические потуги в течении тысячелетий – избежать неизбежного, обмануть рок...

– De quoi parle-t-il mon ami russe? (О чем говорит мой русский друг?) – спросил сосед-француз.

– Des bagatelles – de litterature (О пустяках – о литературе), – сказал князь.

– O, c’est bien! (это хорошо!)

– ...Et tout le reste est litterature (А все остальное – литература), – ввернул знаменитую банальность Петя.

– Вы оптимист, Олег Павлович, – сказал старик – “быв­шей армии полковник”.

– Да, в этом смысле, мне кажется, здесь нужно стоять, как триста спар...

И в этот миг раздался выстрел. Все вскрикнули. Олег Павлович выронил бокал, тот упал на ковер и покатился, расплескивая свое красное содержимое, словно кровь. Какая-то женщина дико кричала. Ирэн?..

Сознание стремительно сворачивалось в воронку... но до конца не покидало его. Во всяком случае, он все еще слышал грохот. Он лежал на спине с дыркой в груди, с безжизненными, словно не его, руками и залитыми слезами глазами, и потолок медленно отъезжал в сторону, открывая вечереющее небо над Новочеркасском…

Грохот не смолкал. В конце концов, это не так страшно... Наконец, он понял, что звонит будильник. Он про­снулся. Сердце реально кололо.



(Продолж. след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment